Аршином общим не измерить:
У ней особенная стать --
В Россию можно только верить.
Называя имя Тютчева как поэта, сразу видишь его в блестящем окружении, как звено лучезарной цепи, одно из самых ярких и ценных звеньев. За сто лет с небольшим мы, русские, создали такую повесть и такой стих, что все это богатство имеет вид чуда... (текст поврежден. -- А.Р.) Это как сибирская степь, которая только что была под снегом, и только что была вся пустынная и голая, и вдруг от ласки зиждительного Солнца превратилась в одно море цветов, напевно качающихся изумрудных трав, начиная с несправедливо ославленного, тонко чувствующего Тредьяковского, и с прославленного, но доселе во всем гениальном размахе неувиденного (?) Ломоносова, русская поэзия в своем творчестве создает ценности первого достоинства, и если мы мало разумеем эти драгоценности, так это, во-первых, потому, что плохо видишь то, на что смотришь слишком близко, и, во-вторых, потому, что мы, русские, вообще мало ценим свое добро и всегда с ним небрежны. Каждый русский, например, знает по имени -- и больше из хрестоматий -- Баратынского, но многие ли знают, что этот лучезарный поэт стоит вровень с Пушкиным и что звуковой лик его стихов, прекрасных, как наш осенний лес и как скупая на слова мудрость крепкого русского старовера, предугадал и предопределил, быть может, еще более, чем Фет и Тютчев, звуковое богатство и прихотливую певучесть русской лирики конца XIX века, напевнее которой нет на Земле другой?
Отдельные строки и строфы Тютчева давно вошли в наш духовный обиход наравне с отрывками из великолепного творчества Пушкина и Грибоедова, Лермонтова и Кольцова, но все и доныне он скорее поэт немногих, а между тем, говоря о нем, как говоря о его духовном брате, Фете, нужно бы говорить не краткое слово, а длить беседу столько, сколько длили свои пиршества древние скандинавские викинги, собираясь, навострив железные мечи, поплыть на длинных ладьях-драконах по миро-объемлющему Морю, всегда окруженному тайнами и неизвестностью. Если из всех наших блестящих поэтов упомянуть сейчас только тех, чье творчество пробило новые русла, не одну отдельную новую черту какую-либо внесло, а осуществило и определило новые дороги, я бы назвал, пожалуй, только три имени: Пушкин, Тютчев, Фет.
В Баратынском изумительна главным образом лишь форма, этот звуковой переплеск, ставший отличительной чертой нашей музыкальной поэзии. Лермонтов -- поэт гениальной силы, но он не успел стряхнуть с себя все влияние Пушкина и Байрона, Кольцов -- серьезный поэт, но это -- остров, и такой, что есть путь к нему, но не от него. Не такой же ли остров и замечательный Некрасов, единственный, постигший крестьянскую Россию? Богатый остров, и радостно было мне слышать не раз, как в Москве или в глухом городишке поет его строки мастеровой или извозчик. К нему путь есть у многих, но не от него. Может быть, однако, еще придут его благовестники. А пока, лишь от Пушкина, Тютчева и Фета тянутся лучи во все стороны, звонкие лучи, греющие, жгущие и созидающие; от этих трех путей много идет дорог; с каждой из этих трех рек связаны серебряные звучные притоки.
Поэт в своем творчестве, истекающем из родников его души, или устремляется, как к средоточию, к человеческому, и потопает в человеческом, или его притягивает к себе полновластная Природа, и он потопает в ней, но, если главною властительницей его творчества делается Природа, поэт, волей или неволей, мыслит больше, и его миросозерцание определеннее и полнее. У поэтов первого разряда в творчестве -- человеческое, как начало и конец, а из мира -- лишь мироощущение и то лишь иногда. У поэтов второго разряда в творчестве -- человеческое играет не главенствующую, а подчиненную роль, а из мира -- постоянное мироощущение и постепенно, зодчески, выявляющееся миросозерцание. В первом течении царствует у нас Пушкин, во втором царствуют величайшие созидатели его и воплотители, Тютчев и Фет; они не только поэты, но и мировые мыслители, мудрецы, связующие все видимое, все слышимое и ощущаемое в цельный строй, к которому больше всего подходит старое и общепонятное, но не вполне точное слово -- Пантеизм.
Когда Тютчев говорит о ветре, он чувствует, что ночная песня ветра страшная, эти звуки говорят о родном древнем Хаосе, составляющем первооснову человеческой души, жаждущей вырваться из смертной тесной груди, и, опрокинувшись в бурное, под которым шевелится Хаос, жаждущей слиться с Беспредельным. Старое понятие, древняя мысль Индии и Эллады, противопоставляемое нашему человеческому, Беспредельное близко Тютчеву, как нечто исконнородное, как воздух -- родной для птицы и вода -- для рыбы. А родственное слово Безбрежность впервые было введено в русский стих Фетом. Ощущенье Беспредельного, Безбрежного, как мировой правды и красоты, вылилось у Тютчева в четырехстрочие, которое иссечено, как скрижаль:
Когда пробьет последний час природы,
Состав частей разрушится земных: