Говоря о Цицероне, видевшем и самолично узнавшем закат кровавой звезды Рима, Тютчев пропел изумительное слово:
Блажен, кто посетил сей мир
В его минуты роковые:
Его призвали всеблагие,
Как собеседника на пир.
Присутствовать при разломе мира, участвовать в сокрушении старого, которое гибнет, значит быть любимцем богов, разломом творящих. Как Пушкин всем своим ликом -- утренний и первоверный, как Фет часто утренний и еще чаще закатный или ночной, в ночи побеждаемой звездами, так Тютчев по существу своему чисто ночной. Ночной как полночь, как черный цвет, как черный метеорит, где-то когда-то в Беспредельном бывший летящим обломком горящей звезды, а в душе, в напевах ставший тяжелым, черным камнем, священным, мудрым и научающем человеческие души молиться, как камень Каабы.
Ночь хмурая, как зверь стоокий,
Глядит из каждого куста.
Строки, которыми Тютчев победил даже самого Лермонтова, в тайны Ночи посвященного.
Смерть, Белая Невеста души, всегда близка Тютчеву. Он любит, чтобы смесились все тени, поблекли все отъединенные, отдельные, маленькие звуки, чтобы был гул ночных голосов, непостижимый, как в вершинах леса, сплетающийся в мировую песню без конца и без начала: