"Вот забеременеет она, и кончится ваше счастье", сказала ему однажды его мать. Она ненавидела эту надменную, красивую женщину, отнявшую у нее сына, как та ненавидела ее. Он оскорбился на грубое слово матери. Оно действительно было грубо, чудовищно-грубо. И о каком счастье она говорила? Счастье начиналось и кончалось с дневным поцелуем и ночным поцелуем. Он не был счастлив.
Они переехали в другой город. Мать и жена ненавидели друг друга. Мать и жена часто ненавидят друг друга в мире. Тут должно быть какой-нибудь таинственный закон.
"Можно подумать, что она влюблена в тебя", сказала красивая женщина. Это грубое слово было еще грубее и ужаснее в своей отвратительной бессмысленности.
Двое были вдвоем. Так оно и полагается. Кругом был мир, с которым они никак не были связаны. Небо было над ними, которое никогда не отвечает. Колесо жизни вертелось. В большом городе готовились к большому осеннему празднику. Они были вдвоем, и никто не мог защитить их друг от друга, а любовь умеет ударять незримым ножом. И зримым.
Она была беременна.
Он тупо понимал, что жизнь их в чем-то меняется. Делались внешние приготовления к появлению в мир нового существа. Жена его медленно вращала в себе новую жизнь, и частично тело ее искажалось. Но она по-прежнему была красива, а страстность ее усилилась. И в нем страсть горела, но дымен был этот свет.
Ни она, ни он совершенно не думали о том, что кто-то уже есть между ними. Что-то случилось, это так. Но что это нечто было уже кто-то, они еще не понимали с ясностью. Временами -- не всегда -- прижимаясь к дрожавшему ее телу, он слышал, как что-то под ее сердцем стучится тонким молоточком. Новое младенчество подавало весть и не хотело запоздалых пиршеств юности. Но два сердца бились в сладости, не слушая. И дни уходили, как облака. Таяли облаками ночи.
Месяцы содвинулись. Тонкий молоточек, казалось, стучал все ближе и ближе. Ласки смешались с чувством отвращения и испуга. Они возникали все реже. Но они возникали и в крайней предельности. И в последний раз слитная ласка возникла всего за несколько часов перед тем, как в комнате раздался крик ребенка.
Бледный человек вздохнул. Он ясно увидел это детское личико, тонко-выразительное и в начальности дней, красивый выпуклый лобик, большие синие глаза, которые начали видеть не сразу. Нежный детский голосок, который всегда трогателен, в самых первых, беспомощных, звуковых своих исканиях, в первой бессловесной жалобе на бесприютность, в первой кричащей мольбе о помощи.
Всего четыре недели он жил -- и был убит. Ребенок был убит, хоть ничья рука не задушила его. Но ребенок рождается для жизни, и, если он ушел после четырех недель, и после потрясающих душу криков, значит он был убит. Кем? Чем? Злою волей? Злою мыслью? Она сказала, что злою мыслью, и что злая мысль -- была его.