Какая вопиющая ложь.
Ребенок захворал через три недели. Он кричал резким пронзительным голосом, как, будто его подвергали пытке. У него были судороги. Ему давали каломель. Сперва думали, что это от желудка, от молока. Вскоре выяснилось, что это -- другое. Воспаление мозга, сказал врач. Нервность родителей. Воспаление мозга. Обыкновенная история.
Ребенок кричал не переставая, семь дней и семь ночей. Последние дни он в сущности не кричал, а жалко хрипел и взвизгивал. Маленькое личико становилось все меньше, истончалось до воздушности, делалось призрачным, а большие синие глаза, глядевшие с мучительной мольбой, сделались неправдоподобно-огромными. Этого выражения глаз нельзя было забыть. У ребенка не было слов, у него не было пути от боли к утешению через слова. А боль была такая, что, четырехнедельный, он имел выражение взрослого ребенка нескольких лет. Его немотствующий крик был воплем мучимого, несправедливо отданного на пытку, за вины, которых он не свершал. Его глаза с отчаянием умоляли о помощи, которая не приходила и не приходила. Потому что все то, что делали для ребенка, не приносило ему ни малейшего облегчения. Он как будто был отравлен, и огонь жег его изнутри. Сгорая, он как будто превращал этим горением все свои часы в долгие дни, а дни в недели и месяцы, и не ребенок нескольких дней смотрел из этих больших глаз, а умирающая старость, недужная, мучимая, непонимаемая, непонимающая неизбежности пытки. Нет, он все понимал, этот ребенок, в его глазах было напряженное понимание удара, который приближается, который вот тут, раскачивается, сейчас упадет и вонзится в мозг, и ужас его нестерпим, и нужно спастись, вскочить, убежать. А ног нет. Убежать некуда.
Отец и мать умирающего ребенка на время забыли свою любовь-вражду, и с терзаньем следили за мучениями, которых не могли устранить. Они сменяли друг друга у постели ребенка, а больше были у нее вместе. Когда же ночью, оставив ребенка заботам няньки, они забывались тяжелым сном, им снились одновременно одни и те же сны. С дрожью они просыпались одновременно, один цеплялся за другого, и сон продолжался на яву. "Он встал?", говорила она, с полузакрытыми спавшими-неспавшими глазами, "Он встал", отвечал он, не раскрывая глаз, "он идет к нам, подходит к нашей постели, он мучается".
И оба в одном оцепенении, они видели в дымном сне, как ребенок, протянувши вперед ручонки, встает из своей колыбели, тихонько ступает босыми ножками по полу, и им было слышно, как призрачный голос молит: "Мне больно. Мне больно. Помогите".
В конце этой недели доктор отозвал его в сторону и сказал: "Увезите вашу жену из дому. Уезжайте сами. Вы оба с ума сходите. Ребенок не жилец на этом свете. Сиделка и нянька больше ему помогут, чем вы теперь. Увезите вашу жену в гостиницу".
И он увез ее.
Когда они очутились в другой комнате, когда он вышел в коридор, прошел по длинному коридору и снова вернулся в комнату, он с неудержимостью вспомнил о тех днях, таких близких, когда он был совершенно один, с своими книгами, с своей многолетней работой, теперь заброшенной. И на мгновенье страшная жажда свободы овладела им. На мгновенье он забылся в мысли о себе самом, не думая ни о ком, ни о чем ином, не помня ни умирающего ребенка, ни красивой женщины, жены своей. А красивая женщина прочла его мысль по лицу его. И сказала: "Ты ждешь смерти нашего ребенка?" Но это было жестоко и неверно.
Он давно уже привык к безумным ее словам. Он не ответил ей ничего и поехал домой к ребенку. Последний угасающий взгляд его он видел. Последний шелестящий звук хрипения, малый стон умиранья он слышал. Принял в душу свою эту умноженную боль невозможности помочь. Ребенок умер.
Но казалось, что в последнем взгляде ребенка была уже не боль страдания, а жестокость его, не мольба о помощи, а упрек, безумный упрек за невероятность причиненного мучения. Словно малая рука, которую сломали и залили кровью, протянулась к тому, кто стоял близко, -- не для последнего прощального пожатия, а для того, чтобы запятнать своей кровью того, кто был близко и не помог.