-- А, ты говоришь ему ты! -- закричал Сергей, и, схватив ее за плечи, с силой ударил ее об пол.
Тут между мною и голубоглазым маркизом Позой произошла сцена, совсем недостойная шиллеровских героев.
-- Бить женщину! -- воскликнул я с негодованием, и схватил его за горло.
-- А, ты за нее! -- ответил Сергей, и в свою очередь схватил за горло меня.
Я всегда думал, что Сергей сильнее меня, и более ловок. Но придало ли мне силы бешенство, охватившее меня, или сделало более ловким сознание, что, если он меня одолеет, произойдет убийство, только я был в этой схватке более силен и ловок. Я чувствовал однако, что этого торжества хватит ненадолго, и начал теснить Сергея к двери, чтобы отворить ее. Я не знал, что я дальше сделаю, но чувствовал, что непременно нужно дотесниться до двери, откинуть крючок, и распахнуть дверь. Я чувствовал, что комната враждебна, и что нужно открыть дверь. У меня не было ни на одну секунду мысли о себе, но мне казалось, что каждый миг может случиться непоправимое.
Сцепившись, как крючьями, руками с Сергеем, я дотеснился до двери, и, разодрав кожу на правой своей руке, ухитрился, не прекращая борьбы, откинуть крючок. То, что было дальше, было, пожалуй, более смешно, чем страшно.
Едва я откинул крючок, Сергей начал одолевать меня, и я почувствовал, что он сейчас оттеснить меня от двери. Я сделал последнее усилие, вновь притиснул его к двери, толкнул ее, она распахнулась, и уж совсем не по-рыцарски в этой нерыцарской борьбе, я крикнул: "Люди! Глеб! Сюда!" Но люди уже были в сенях, ибо слышали из кухни наши крики и шум борьбы. Они были в сенях и не смели войти. Теперь же обступили нас, и умоляли не серчать и не ссориться. Всех трогательнее была старая Устинья, которая, поняв всю сцену по своему, успокоительно причитала, что, если нас двое, а барышня одна, так ведь, есть на свете еще барышни. Барышня же была ни жива, ни мертва, и во все время нашей борьбы, правда очень быстрой, глядела на нас, застыв на месте, так в этой позе она была и теперь.
Это неожиданное вмешательство человечества, не входившее в инсценировку убийства, отрезвило Сергея. "Это подло", -- сказал он мне. -- "Возможно", ответил я. И приказав причитающим верным и служителям уходить теперь на кухню, велел Глебу подать лошадь, и сказал, что он поедет с нами.
Правда, все это было ужасно как некрасиво. Но, не зная, что еще выдумает Сергей, я даже испытывал желание велеть связать его.
Но мы мирно уселись в сани. Сергей и Ольга рядом на сиденье, я на козлах, но лицом к ним. Глеб в одну минуту нарядился в тулуп, и молча правил.