Меня невыразимо мучают известия из России, которые появляются здесь в Мексиканских, Английских и Французских газетах. Какая убогая смешанность понятий, чувств, старого и нового, умершего, доживающего и неродившегося!
И я - русский, и я - не женщина, а мужчина, и я - за тысячи верст от этого мучительного кипения! Я не могу примириться с мыслью о нашем беспримерном поражении на Востоке и с этими унизительными толками о необходимости мира. . . . . . . . . .
Тоска! Я чувствую в воздухе новые бури кровопролитий.
Ну, ладно. Подождем, подождем. Победит все же, и внутри и вне, светлый лик Бальдера, а не злобный Локи.
8 апреля. - Я ничего не сказал о другой поездке из Куэрнаваки, в селение San Anton, около которого есть водопад, довольно впрочем жалконький, вроде нашего Учан-Су. Здесь на камне я впервые увидел греющуюся под солнцем игуану, а через какие-нибудь полчаса, в саду одного из туземцев увидал великолепное, знаменитое изваяние игуаны. Огромная, она как живая, прилипала к камню, точь-в точь как та, которую я только что видел. Древние жители Мексики умели изображать животных так же хорошо, как это умеют делать японцы, и также искусно их стили-зировали. - Мне было жаль уезжать из очаровательной Куэрнаваки, которую недаром избрали своим дачным местопребыванием ацтекские цари, а позднее их, Кортес. Я заходил в заброшенный дворец Кортеса; был вечер, светили звезды, я ходил взад и вперед по веранде, где он не раз проникся и гордыми и горькими мыслями, смотря на далекие громады вулканов.
Frontera, 26 апреля. - Вот уже две недели как я в сказке, в непрерывном потоке впечатлений. За все это время я в точности не мог писать, и послал лишь открытку перед отъездом из Веракрус. Я воистину путешествую теперь по древней тропической стране, и впечатления так быстро сменяются, что мне трудно отдать себе в них отчет, трудно даже припомнить по порядку все, что я видел за эти две недели.
Солнце истомно греет и жжет. За окном поют цикады. Пальмы и другие тропические растения блестят под лучами. На крыше, перед окном, сидит коршун.
Я не могу уехать отсюда раньше половины или конца июня. Лишь в июне начинается сезон дождей, и тогда впервые Мексика предстанет в полном роскошестве изумрудных и цветочных уборов.
Теперь она, в подавляющем большинстве мест, выжженная пустыня, ее господствующий цвет - цвет волчьей шкуры. Я хочу непременно увидеть ее в изумрудах, и услышать раскаты тропических гроз.
Как счастлива бы М. была, если бы она была в Мексике! Какое здесь торжество красок, красного цвета всех оттенков, и аметистов, и неописуемых дрожаний закатного неба в морской воде. Я поражен, что художники не ездят сюда, чтобы создать ошеломляющий концерт карандаша и кисти.