- Завтра опять уезжаю, в Монтекристо, по реке Усумасинто, и оттуда, верхом, в Паленке. Опять несколько дней буду в непрерывном потоке впечатлений, потом, вернувшись во Фронтеру на один день, уеду в Мериду, столицу Майев, где вероятно изнемогу от жары, ибо уже здесь в тени 35о, а там еще теплее.

"Что такое птичка-бабочка?" - спрашивает Ниника. Колибри, chupamirtos, как ее зовут здесь, и chuparosas (лакомка мирт, лакомка роз), ускользает от меня. Колибри, как здешние цветы, ждут дождей, летних гроз, чтобы явиться в полной своей красоте. До сих пор я видел, живую, лишь одну колибри, в San Felipe de Agna, в окрестностях Оахаки. Я был в саду, и колибри начала трепетать воздушными крылышками около ветвей кипариса. Это продолжалось лишь несколько секунд, но я не забуду никогда этого трепетанья как бы призрачных маленьких крыльев. Мне одновременно припомнилось трепетанье наших стрекоз, "коромысло, коромысло, с легкими крылами", и летучих рыбок, так проворно перелетавших от большой волны к другой далекой волне, когда я плыл в одно солнечное утро по Атлантике. Колибри зовут здесь лакомками мирт и роз, потому что они едят цветочную сладость, сосут ее (chupan), как пчелы и бабочки. В Паленке, в лесах, я увижу много этих фейных созданий.

Пуэбла - первый город, куда я приехал из Мехико, самый неинтересный из всех, которые я видел до сих пор. В нем множество, довольно жалких, католических церквей, - не соблазнительно. Но зато в его окрестностях находится знаменитая пирамида Чолула, в основании своем вдвое большая, чем пирамида Хеопса. К сожалению теперь эта пирамида обросла деревьями, травами, она имеет вид холма скорее, чем вид пирамиды, и ее вершина, где вздымался роскошный храм светлоликого бога Воздуха, крылатого змея, Квецалькоатля, занята католической церковью. Чолула была в старые дни тем же для Ацтеков, чем ныне является Мекка для Мусульман и Рим - для католических христиан. Туда двигались набожные толпы пилигримов. Когда я взошел на эту пирамиду, был вечер, и роскошная долина внизу, с ее правильным узором полей, дорог, и селений, окутанная вечерними тенями, являла лик невыразимо-печальной красоты. Несколько индийцев, с одной красивой смуглолицей индианкой, смотрели, как я, на эту светло-туманную элегию вечера и воспоминаний, потом прошли, как тени, бросив приветливо "Adids" и "Hasta manana" (До завтра). И я остался один. Ветер, казавшийся осенним, трепетал в вершинах деревьев. Было грустно, грустно. Так пустынно, грустно, и красиво. Зажглась красавица Венера, царевна Мексиканского неба. Вулканы, белея, хранили следы Альпийского зарева.

Я поехал на другой день в пленительную Оахаку. Это был праздник. Это был чудный праздник. Оахака - истинно Мексиканский город, в нем не чувствуешь Европы, и все так приветливо там. Это страна Цапотеков. А насколько Ацтеки коренасты, угрюмы, и тупы, настолько Цапотеки стройны, веселы и умны. У них приветливые лица, их женщины смотрят так свободно и понимающе. Их город наполнен садами, и в веселой Оахаке всегда можно услышать музыку, тогда как над противным городом Мехико - вечный траур молчания. Об Оахаке было сказано "Morada de heroes en el jardin de los dioses". (Обиталище героев в саду богов). Дорога к ней идет среди гор и долин, среди очаровательных гор, где есть залежи мрамора и оникса. Старинная поговорка гласит: "Кто не видел Севильи, не видел чуда". Я говорю: кто не видел Оахаки, не видел Мексики. Это - отдых, это - радость жизни, это - праздник. Я нашел также в этом маленьком городке и Музей, небольшой, но очень интересный, и славную публичную Библиотеку, где я отыскал несколько книг, в высшей степени для меня полезных. В Музее я видел поразительные статуэтки и "caritas" (личики, маски). Одна статуэтка до изумительности Египетская. У меня есть ее фотография. Я купил также несколько других интересных фотографий.

Утром, в солнечный день, я выехал, в смешном экипаже, запряженном шестью мулами, в священную "сень смертную", в древнюю Митлу, по-цапотекски Lyobaa, что значит "дверь гробницы". Судьба благоволила ко мне, и этот день был суббота, рыночный день. Едва я выехал за городскую черту, я вступил в роскошную экзотическую панораму, которая тянулась на несколько миль. Пешком, на ослах, на мулах, на лошаденках, частию в повозках, шли и ехали, в разноцветных своих одеждах, группы Цапо-теков-поселян с овощами, с разной живностью, и с разными сельскими продуктами, в город. Эта панорама - чуть не самое красивое из всего, что я до сих пор видел в путешествии, и во всяком случай самое экзотическое, и самое убедительное для меня в смысле установления родства между Мексиканцами и Египтянами. Сколько Египетских лиц и фигур я видел! И какое разнообразие этих красочных одежд!

Цапотеки влюблены в краски. Белый, красный, синий, розовый, голубой, желтый, все краски проходили перед глазами, в разных сочетаниях, и я навряд-ли видел два-три костюма, которые были бы совершенно тождественны. Особенно красивы головные уборы женщин. Они повязывают голову синими покровами, в виде тюрбанов. Синие самотканные покровы с белыми клетчатыми узорами. Из-под этих тюрбанов смотрели смуглые лица с глазами, выразительность которых трудно забыть. Некоторые лица были совершенно библейские. Видел одну красивую старуху, которая так красива в своей старости, как красив был в своей старости Лeонардо-да-Винчи. Путь убегал, уходили призраки, несколько десятков минут я испытывал в сердце полное счастье. - В Митле я приехал в деревенский отель "La Sorpresa", который действительно есть "неожиданность": одноэтажный дом расположен как бы четыреугольным коридором, и то, что в испанских домах образует "patio" (двор), здесь было чудесным садом. Посредине вздымался высокий кипарис, и на темной его зелени, восходя узорно ввысь, краснели пурпурно-аметистовые цветы растения, которое зовется "пылающий куст", "пламенный цвет". Этот пламецвет, когда на него смотришь, радостно поет в душе.

27 апреля. - Через 2 1/2 часа уезжаю в Монтекристо. Оттуда, съездив в Паленке, напишу еще и окончу рассказ о своих впечатлениях. Посылаю два желтенькие цветка, и зеленую веточку. Эта последняя - с величайшего дерева, кипариса селения Туле, которое находится в нескольких милях от Оахаки. Ты не можешь себе представить, что за чудо это дерево. Нужно человек тридцать (точное исчисление), чтобы охватить его ствол, или вернее, фантастическую группу стволов, которые, седея и серея, выходят один из другого, сливаются, переплетаются, как колоссальные змеи. В то же время это один ствол. Но в нем, говорю я, есть извивы, изгибы, и грани. Некоторые грани имеют вид пещер, они похожи на утесы, на горные срывы. Когда приближаешься к этой царственной "сабине", на сером утесистом фоне выступает огромный узлистый рельеф. Это - как бы геральдический лик всего колоссального дерева. Из этого узла явственно выступают в мощных сплетениях облики змей. Смотришь и чувствуешь, что это не дерево, а целый замкнутый мир, с своею причудливой жизнью, с своими странными грезами, растение-сон, растение - фантазия, растение - исполинский призрак. В одной из специальных книг я прочел, что этому дереву не менее 3000 лет. И, однако, оно еще полно жизни, и в нем нет омертвелых частей. Его могучесть неистощима. Когда я был в горах Хохо, я спросил туземца-старика, знает ли он дерево "Туле". "Comопо?" - воскликнул он, оживившись ("Еще бы нет!"). "Ему три тысячи лет", - сказал я. "almenos", - ответил он внушительно ("По крайней мере"), "Almenos", - повторил он, погружаясь в раздумье, и седые тени веков, казалось, окутали нас среди гор.

8 мая. Фронтера. - Я писал тебе, как я был очарован Оахакой и поездкой в Митлу и Хохо. Должно быть это будет лучшая страница из моего пребывания в Мексике. В путешествиях, как в карточной игре, бывают мистически неизбежные, счастливые и несчастливые полосы. Впечатлительность попадает в какую-то магнетическую волну, и уже как-то не от тебя зависит, что тебе все удается или наоборот все сговаривается против тебя. В Оахаке каждая мелочь, каждое лицо, каждая вещь были благосклонны. Не я устроил, а Судьба подарила - что музыка играла в садах, в которых я проходил, и на одних деревьях краснелись цветы, а на других виднелись желтые и зеленоцветные плоды. Не я устроил, а Судьба мне подарила, что среди руин Митлы я увидел самую очаровательную женщину, какую я встретил здесь в Мексике. Это была одна из жительниц деревушки, находящейся у руин. Она предлагала мне обломки идольчиков, которые везде около руин, время от времени, то тут, то там, вырывают из земли, при работе. Эта женщина вся смеялась, и все в ней как бы пело и говорило о пляске. Мне она показалась Египетской царевной.

А услышать в вечернем воздухе Митлы голос Славянина, восклицающий "Добрый вечер"! Правда, это странно? Я осмотрел руины, отдохнул и пошел гулять. Под тенью одного из деревьев, которых достаточно в этом небольшом селении, я увидел неожиданно странную группу: черный медведь, двое белоликих, муж и жена, обедающие около него на земле и полукруг боязливых туземцев, которые с наивным детским любопытством смотрели на зверя и чужеземцев.

"Это славяне", подумал я, "наверно". Вожак спросил меня на дрянном испанском языке, кто я, и узнав, что я русский, тотчас начал радостно говорить со мной на странном языке, представлявшем смесь польского и его родного сербского языка. В несколько минут мы выработали свой собственный всеславянский язык, я коверкал свои слова, он свои и польские, я старался перещеголять его подчиняя российскую речь Гению Польской Речи, и наша беседа повергла туземцев в еще большее изумление, чем вид черного большого медведя. Один из мехикан отделился от толпы и крепко пожал мне руку, свидетельствуя удовольствие видеть в своем селении столь высокого гостя. А когда стемнело, я снова встретил Серба, и его приветствие "Добрый вечер!" странно отозвалось в моей душе. Мне казалось, что вечерние краски, разбросанные по Небу, как воздушный путь увлекают меня далеко, далеко...