До Монтекристо доехал на очень медлительном пароходе, но кони, на которых пришлось ехать к руинам, были медлительнее медленности.
Наконец, у цели! холодные брызги ключа, хоть сколько нибудь освежающая тень, и святыня руин! Я напишу тебе о своих впечатлениях о Паленке, когда увижу родственные, но, как кажется, более поздней эпохи, - памятники Юкатана, руины Уксмаль и Чиченитца, столь прославленные работами Лё-Плёнжона. Мне было больно видеть, в каком небрежении находятся эти священные остатки минувшего. Я один из немногих Европейцев (очень немногих), которые имели энергию и возможность их увидеть воочию. Кто знает, будут ли еще существовать эти величественные барельефы через какие-нибудь 15-20 лет. Они покрываются мохом и плесенью, они быстро разрушаются. А между тем в гиероглифических пластинках дворцов Паленке скрываются какие-то дивные строки, узорные надписи Майев, их так немного теперь в мире! Я непременно возьму, как эпиграф, для одной из своих будущих поэм, слова царицы Майев, изваянные древним скульптуром Паленке. "О, ты, который позднее явишь здесь свое лицо! если твой ум разумеет, ты спросишь, кто мы. - Кто мы? спроси зарю, спроси лес, спроси волну, спроси бурю, спроси Океан, спроси любовь! Спроси землю, землю страданья и землю любимую! Кто мы? А? мы - земля!" Это она же, неведомая и прекрасная, которая сказала, что она хочет быть красивой, хотя ее красота - кто знает? - быть может будет причиной слез, эта таинственная царица, велела изваять слова: "Я - отдаленный голос жизни, я - всемогущая жизнь!"
28 мая. Мерида. - Кажется, Солнце прекратит мое письмо. Уже второй день оно так неистово жжет. Здесь все же оно милосерднее, чем было во Фронтере и в Паленке, где стеариновые свечи утрачивали под влиянием солнечного тепла свое вертикальное положение и превращались в какой-то жалкий вопросительный знак, чайный котелок, находившийся в ручном саквояже, оказался нагретым без помощи спирта, так что об него почти можно было обжечься. Не напоминает ли это повествований барона Мюнхаузена? Между тем, это истинная правда.
Я мало говорил в прошлых письмах о своих впечатлениях от тропического леса. Может показаться странным, но, увидавши экзотики, я возвращаюсь страстным поклонником России и Европы. Мне нравится многое здесь. И этого многого прекрасного нет у нас. Но в общем, в целом, можно ли сравнивать нашу изысканно-красивую Европу с этими варварскими странами. О, наша Европа! Она представляется мне нежным ожерельем, ниткой жемчужин, воздушной акварелью, оазисом, садом, чарующим садом, где на малом пространстве - удивительное разнообразие гениальных достижений. Наши города - стройны и величественны, как видения спящего ума. Наши города - священные хранилища великих созданий Искусства. Это - зачарованные горницы, в которых много дивных талисманов. Наши реки и озера многоводны. Наши леса полны светлых прогалин, наши леса и рощи - как сады, наши дремучие леса полны сокровенных тайн, свежести, сказок, нежных цветов, птиц с гармоническим голосом...
Мехико. 6 июня. - Мое последнее письмо в Мериде оборвалось. Я не мог его продолжать, мной овладело перед отъездом то ощущение душевной пустоты, которое возникает, когда закончишь что-нибудь большое. Посещение руин Уксмаль и Чичен-Итца, величественных, надо думать, не менее, чем Египетские, завершило мои двухмесячные странствия в областях Чиапас, Табаско, Кампече, и Майя. Что-то большое кончилось. И кончилось - все же не дав мне и части того, чего я ждал. - К этой последней тоскливой ноте примешалось чувство изумления и жгучей боли, от поразившего меня известия о разгроме наших кораблей (я так их полюбил за их долгий и трудный, искусно пройденный путь!) -
10 июня. Я еще ничего не сказал о том, как я путешествовал по стране Майев. Боюсь, что ничего не сумею рассказать, не сделав этого своевременно, под первым впечатлением. До поразительности быстро стираются впечатления, когда их меняешь так беспрерывно. Давно ли я был в Паленке? Ни за что в мире я не мог бы себя принудить сейчас рассказывать о руинах Паленке и о моем к ним странствии. Ни слишком далеко, ни слишком близко. Задвинуто, затерто, неинтересно, погасло. Снова засветится много-много спустя. А Ксочикалько? О Ксочикалько я мог бы говорить, ибо оно уже отошло в какое-то невозвратное прошлое. Притом же Ксочикалько было моим посвящением в руины Ацтеков и Майев.
Я писал, что, отправляясь, в Паленке, я решил уклониться от советов Чаверо и других доброжелателей. Револьверы здесь носят более из своеобразного юнкерства. Романтическая Мексика, более или менее всесовершенно, сдана в архив. Здешние ягуары нападают охотнее на овец и телят, нежели на людей. И на мой шутливый вопрос: "Есть ли в Уксмале тигры?" Юкатанский губернатор с понимающей улыбкой ответил: "No, senor. Los tigros humanos, si". И действительно, человеко-тигры, или, вернее человеко-волки, человеко-свиньи, и человеко-собаки водятся здесь, - как и в других климатах, - в большом количестве!.
В Мериде мне пришлось воспользоваться письмом Чаверо к Юкатанскому Губернатору, по той простой причине, что и руины Уксмаль и руины Чичен-Итца находятся в районе частных владений, около усадеб (fincas) Дона Аугусто Пеона и Мистера Эдуарда Томпсона. Юкатанский Губернатор, Олегарио Молина, оказался премилым старцем. Простой, любезный, умный. Он познакомил меня с Пеоном, который не только разрешил нам ночевать в его усадьбе, но и дал нам свои гамаки, и нагрузил нас неистовым количеством всякой провизии. Приехав к вечеру на станцию, где нас ждали лошади, мы весело уселись в колесницу, которая здесь именуется "волян-коче" (volan-coche). На каком это языке, для меня осталось не вполне ясным, но что это несомненно летающая колесница, для меня выяснилось немедленно. Сия повозка представляет как бы клетушок, с тюфяком, два гигантские колеса, покрышка, дышло, два мула, и третий впереди - сооружение. Возницей был Майский юноша. Был дивный вечер, мы сидели полулежа, и я восхищался, что вот я в Мане наконец. Дорога шла через рельсы, мулы летели, резкий поворот, и мы падаем на левый бок, "всем составом". Счастье, что мы не сломали себе ни руки, ни ноги. Я слегка ушиб плечи. Между тем удар был так силен, что повозка сломалась. Пришлось телефонировать в усадьбу, и требовать другую колесницу. В ожидании ее мы бродили близ стройных пальм и наслаждались поразительно-красивым закатом. Этих воздушных зеленоватых и аметистовых красок, этих тонов расплавленного воздушного золота я нигде не видал за всю жизнь, только на Атлантическом океане и в Мексике. Была уже ночь, когда мы быстро помчались по невозможной дороге, усеянной большими камнями и целыми глыбами камня, не по дороге, а вернее по узкой тропинке, пролегающей среди сплошной чащи тропического леса. Было странно. Было похоже на роман, на сказку. Среди ветвей и над вершинами деревьев пролетали светящиеся жуки.
Мы приехали совсем ночью. Большой неуклюжий каменный дом был совершенно пуст. В нем был только ranchero (арендатор усадьбы) и несколько его слуг, индийцев. Темные тени мелькали по балкону, открывали двери в какие-то погребные комнаты...
Руины Уксмаль (или, как говорят в Майе, Ушмаль) совсем близко от усадьбы, верстах в двух-трех. Мы поехали туда на другой день утром. Я не решаюсь говорить об этих развалинах. Их тайна слишком велика. Их красота, как ни уменьшена она людьми и временем, уводит мысль к тайне, которая связывает уловимой, но зыбкой связью в одной мистерии такие различные страны, как Египет, Вавилон, Индия, и эта неразгаданная Майя. Думаешь о погибшей Атлантиде, бывшей очагом и колыбелью совсем различных мировых цивилизаций. Чувствуешь, что без Атлантиды невозможно понять и объяснить огромного рода явлений из области космогонических помыслов и созданий ваяния, живописи, и строительного искусства. Слишком красноречивы сходства и тождества.