Не для любви -- для вдохновенья.
И другие, не менее выразительные, в устах скупого на слова:
Так Пушкин молодой, сей ветреник блестящий,
Все под пером своим шутя животворящий.
Пушкин ценил Баратынского длительно и неизменно. "Это образец грации, изящества и чувства", -- пишет он Осиповой об его поэме, в 1826 году. "Считай, сколько нас? -- пишет он, в 1831 году, Плетневу, скорбя о смерти Дельвига. -- Ты, я, Баратынский -- вот и все". Конечно, "ты", это -- лишь из приятельской доброты и вежливости. "Баратынский и я, это -- все", разумел творец "Воспоминания". "Пиши Баратынскому, он пришлет нам сокровища", -- говорит Пушкин позднее. Ваяя исчерпывающую камею, Пушкин говорит о Баратынском: " Он у нас оригинален, ибо мыслит. Он был бы оригинален и везде, ибо мыслит по-своему... чувствует сильно и глубоко".
Если возжелать в немногих строках дать почувствовать эту, пользуясь словом И.В. Киреевского, -- душу, исполненную незасыпающей любви ко всему прекрасному, нужно взять только некоторые немногие строки и слова его из стихов, являющихся поэтическими посланиями, личными обращениями к определенным людям. Себе и небу верит он вновь, приникая к Н.Л. Баратынской, умеряя свой дикий мятеж глубоким взглядом на ту, которая стала делить его волнения, полюбя в нем таинство печали. Другую чарующую он называет переходной звездой, зовя воротиться когда-нибудь от другого неба. И еще иная, -- как Луна, -- манит его от дольней жизни за край земной. И еще иную упоительную он зовет соименницей зари. Мужественным голосом говорит он другу, что, не испытав страдания, нельзя понять и счастья, и, словно вздымая заздравный кубок с горьким вином, светло восклицает:
Счастливцы нас бедней, и праведные боги
Им дали чувственность, а чувства дали нам.
И не личное ли, не сердечное ли устремление к живым братьям водит его огненным пером, когда он обращается к потонувшим в тысячелетиях викингам и скальдам, и бросает позднейшим поэтам завет, восклицая:
Вострепещу ль перед судьбою?