Не вечный для времен, я вечен для себя:
Не одному ль воображенью
Гроза их что-то говорит?
Мгновенье мне принадлежит,
Как я принадлежу мгновенью...
В размолвке с тихим счастьем, которое всегда убегает, жаждая океанских бурь, как жаждал, на заре, радостей, -- поняв, что в измененном мире -- на земле уединения нет, -- заглянув глубоко в глаза той Белой Невесте души и увидав, что она не дщерь тьмы, а всех загадок разрешенье и разрешенье всех цепей, -- он весь целиком чувствуя свое бессмертие, сказал о смерти такие вольные, гордые слова, что в них чувствуется длиннокрылая птица, которой легко пересекать океаны, летя из страны в страну:
Я не страшуся новоселья;
Где б ни жил я, мне все равно.
В наш глубинный, жуткий час, когда, во имя воскресенья и возрожденной новой жизни, полной кротости и мудрости, нужно смертию смерть попрать, весь Баратынский мне представляется живым заветом, и так я его вижу.
Овеян свежестью Невы,