Но проходили дни, недели, месяцы, годы, а он всё не возвращался.
Ещё раз подъехала к замковой церкви погребальная колесница, и на этот раз привезла она тело верного слуги Понтареков, -- священник один встретил тело, а Роже так и не вернулся.
Прошли ещё многие, долгие годы. Сын герцога Гиза как и отец его также пал от руки убийцы, а о Роже не было ни слуху, ни духу: двери и окна его замка были наглухо заколочены, и жил в нём один только дряхлый привратник.
Но вот, раз, возвращаясь из церкви, заметил привратник, что главная дверь замка стоит, открытая настежь. Он вошёл, и увидел седого, сгорбленного, полуслепого старика с соколом на плече. Вернулся наконец Роже в свой наследственный замок, бледный, больной, израненный. Никому не сказал он, откуда явился и что делал он в эти долгие годы, но сокол по-прежнему сидел у него на плече и, заглядывая ему в глаза, задумчиво чистил свой клюв.
Прошло ещё несколько лет, и Роже почти совсем ослеп. В один прекрасный день опять сел он на своего коня и, с верным соколом на плече, отправился в Париж искать исцеления от слепоты. Дошли до него слухи, что настали наконец лучшие времена, и гугеноты без опасения могли показываться даже в Париже.
Грустный и одинокий среди шумного города, печально сидел он у окна своей комнаты в Париже и прислушивался к шуму, доносившемуся к нему с улицы. Там слышался топот бегущих людей, крики и звон оружия. Встрепенулся Роже: то, казалось ему, были победные крики, -- крики гугенотов, для которых настал наконец день освобождения. Волнением и радостью забилось сердце Роже; не мог усидеть он на месте, -- схватил он свой меч и, спотыкаясь, ощупью спустился с лестницы. Там окружила его густая толпа и понесла с собою из улицы в улицу. Кругом него люди сталкивались и бились, раздавались молитвы и проклятия, звенело оружие, и Роже, слепой старик, не чувствуя своей слепоты и дряхлости, вместе с другими нёсся вперёд, размахивая своим мечом. Казалось, глаза его прозрели, и перед ним, за окружавшей его толпой, открывалась просторная, залитая солнечным сиянием площадь: там не было уже ни свалки, ни смятения, его собратья, гугеноты, одержали победу и торжественно водружали высокий белый крест. И старик Роже, полный восторга и радости, спешил туда, -- к этому символу вечной жизни и освобождения, а верный сокол не переставал кружиться над его головой.
Не успело ещё склониться к западу солнце, как улицы Парижа были затоплены кровью и загромождены телами убитых гугенотов, и между ними лежал старик Роже, а верный сокол, сидя на фронтоне соседнего дома, не спускал глаз с тела своего убитого господина.
Ночью подобрали тела убитых, нагрузили их на барки и спустили вниз, по Сене, до земляных бастионов Парижа. И вдоль берега бежала тревожная толпа людей, потерявших своих близких в этот злополучный день междоусобной резни в Париже, когда пришло известие об убийстве доброго Генриха IV, -- толпа, спешившая вперёд, чтобы поискать их тел среди убитых; туда же нёсся и сокол, не отставая от зловещей барки.
Но вот, барка пристала к берегу, тела убитых были вынесены и положены рядами на зелёном прибрежье, и люди, прибежавшие вслед за баркой, с горем и слезами стали разыскивать своих близких. Многие узнавали своих родных и друзей и брали их с собою, чтобы похоронить в отдельной могиле, но много осталось тел, никем не признанных, и всех их должны были похоронить вместе в общей могиле.
Среди этих непризнанных тел лежало и тело Роже де Понтарека, но верный сокол, узнав его, спустился прямо на грудь своего господина.