Я бродил по камере и ясно чувствовал, что каждый свой шаг я совершаю уже в другую секунду времени, нежели предыдущий, что с каждым из них я все ближе и ближе подхожу к своему концу, к неразгаданному пределу жизни.
Я моргал глазами и ясно ощущал, что с каждым смыканием моих век кончается одна пора и начинается другая, что чем дольше я моргаю, тем больше мгновений прибавляется к прошедшему, тем короче становится мое будущее, тем резче нарушается равновесие моих дней.
Эти мысли и ощущении повторялись на тысячу ладов в чудовищных кошмарах моего сна, которые были мучительнее всех ужасов человеческой действительности.
Такими-то новыми внешними поводами к отчаянию осложнилось мое существование, но я все-таки мог не двигаться, держать глава закрытыми и этим спастись от пытки. Самое ужасное было еще впереди. Немного забывшись, я как-то лежал на своей койке и совершенно невольно стал следить за мерностью своего дыхания. Не прошло десяти секунд, как знакомое ощущение сдавило мое сердце небывалой тяжестью. Я опять почувствовал, что каждый мой вздох поднимает мою грудь уже в новый момент времени, что, испуская его, я выдуваю из себя часть своей жизни, часть своего будущего, часть своего здешнего существа. Заметив это, я стал ослабевать, как будто все это было материальным фактом. Я холодел от ужаса при мысли, что это будет повторяться в каждое следующее мгновение, ровно столько раз, сколько еще оставалось вздохов для моей бедной груди. В отчаянии я задерживал дыхание, не дышал до удушья, но как мое дыхание должно же было, наконец, вырваться из груди и бесследно развеяться, так и мне необходимо было отдавать по частям все время, все свои силы и надежды -- тому роковому, что неумолимо стояло передо мной с широко-раскрытой пастью. Безвыходный круг сомкнулся окончательно. Я уже лежал на самом дне пропасти. Все явления громадного мира ополчились на одно маленькое, беззащитное существо! В каждое мгновение, при каждом звуке, при каждом собственном движении, при каждом собственном вздохе -- одно убийственное утверждение: Прошло. Кончено. Свершилось.
Силы совсем покинули меня. Сердце разрывалось от боли. О, одиночество приговоренного к смерти! Шум жизни раздавался за окошком моего каземата зычными ударами океанического прибоя, звал меня на свою радость, но в ответ ему я только глубже дышал, только сильнее чувствовал в груди разрушительную силу моего недуга. А я так жаждал жизни! Признавал за собою такое неоспоримое право на нее, уж, конечно, не меньшее, чем те сотни миллионов подобных мне существ, которыми кишит земля!..
Я стал впадать в какую-то тяжелую дремоту и полное беспамятство. Оживая и приходя в ясность ощущения и сознания, я чувствовал, что грузным обломком дерева несусь по течению реки, во время душевного оцепенения останавливаюсь на отмели, а там опять движение, опять дальше -- из водоворота в водоворот -- все ближе к скрытому в тумане устью... Боже, поскорей бы!..
Я перестал принимать пищу. Врач нашел меня очень больным. Сегодня перевели меня в тюремную больницу...
Переходя через двор и через сад, я впервые после многих лет соприкоснулся с атмосферой свободы. Меня окружала поздняя осень. Она заговорила со мной зловещим протяжным шорохом своего ветра. В звуке моих шагов по мерзлой земле, в стуке колес по ту сторону ограды, в дребезжанье тюремных окон слышалось что-то мертвенно-гулкое, надтреснуто-звонкое, как будто пространство было пронизано невидимою сетью упругих струн, которые ворчливо гудят от малейшего прикосновения. Ветер поднял с земли вихрь сухих листьев, они потекли впереди меня по дорожке шелестящей струей. В отдаленном углу тюремного двора, побрякивая цепями, мелькнула вереница арестантов, около дюжины серых привидений, угрюмо переступающих на каждом шагу через порог все более и более сумрачной пустоты. Мне позволили немного остановиться. Солнце стояло еще достаточно теплое, но это тепло согревало меня как-то поверхностно, не отражалось внутри организма хотя бы малейшей оживляющей искрой. Небесная синева казалась холодной и ужасно далекой. Да и все в мире было далеко и чуждо, совершенно непонятно для меня. В глубине души лежало сознание окончательной отжитости и завершения, как в этих обнаженных деревьях, как в стебельках пожелтевших трав, как в этих сухих листьях, которые кружились вокруг моих ног...
Вот я уже -- полуживой... Предчувствие смерти несколько успокаивает душу. Все -- же, какая бесконечная пустота! Мозг словно сгустился в какую-то тяжелую массу... сдавлен свинцовым кольцом. Хочется вспомнить о чем-то. Нужно что-то знать... Но ни образу ни мысли уже нельзя зародиться... Смеркается... Какая-то трясина медленно, но властно поглощает меня...
За окном и сейчас ночь, такая же унылая, как тогда. Опять одинокие капли печально стучат в темноте... падают и падают наперерыв, внятно и торопливо отмечают бег моих последних мгновений, но сегодня я радуюсь их убийственному звуку: он обещает мне близость освобождающей смерти. Уж скоро, скоро!..