"Рѣшительно я возвращаюсь къ руинамъ дю-Геникъ. Волненіе мое тревожитъ Калиста. Или онъ мало знаетъ свѣтъ, если ни о чемъ не догадывается, а если знаетъ причину моего бѣгства, то онъ положительно не любитъ меня. Я такъ боюсь увидѣть ужасную дѣйствительность, если стану доискиваться ея, что невольно закрываю глаза руками, какъ дѣлаютъ дѣти при внезапномъ шумѣ или трескѣ. О, мама, меня не любятъ такъ, какъ люблю я. Правда, Калистъ восхитителенъ, но какой человѣкъ, если онъ только не чудовище, не былъ бы любезенъ и милъ, получая все очарованіе первой любви молодой двадцатилѣтней дѣвушки, воспитанной вами, невинной, любящей и красивой, какъ отзывались обо мнѣ вамъ многія женщины...

"Дю-Геникъ. 18 сентября.

"Забылъ-ли онъ? Вотъ единственная мысль, не дающая мнѣ покоя. Ахъ, мама, неужели каждой женщинѣ приходится бороться съ воспоминаніями. Слѣдовало бы выдавать замужъ молодыхъ невинныхъ дѣвушекъ за неиспорченныхъ юношей. Но это, впрочемъ, только обманчивая утопія; и лучше имѣть соперницу въ прошедшемъ, чѣмъ въ будущемъ. Ахъ, пожалѣйте меня, мама, хотя бы за то, что счастливая, теперь, я пугаюсь потерять счастіе и цѣпляюсь за него, что иногда приводитъ къ гибели, какъ говорила умная Клотильда. Я замѣчаю, что въ продолженіи пяти мѣсяцевъ я думаю только о себѣ, т. е. вѣрнѣе, о Калистѣ. Передайте Клотильдѣ, что теперь мнѣ часто вспоминаются ея грустныя разсужденія: Счастливая! Оставаясь вѣрна покойнику, она не боится соперницъ. Дорогую Атенаисъ цѣлую, вижу, что Жюстъ отъ нея безъ ума. Судя по вашему послѣднему письму, онъ боится, что ее не отдадутъ за него. Совѣтую поддерживать этотъ страхъ, какъ самый драгоцѣнный цвѣтокъ. Атенаисъ будетъ госпожею, я же, боясь потерять Калиста, останусь навсегда рабою. Тысячу поцѣлуевъ, моя дорогая. Ахъ, если мои опасенія оправдаются, Камиль Шопенъ слишкомъ дорого заставитъ меня заплатить за свое состояніе. Искренній привѣтъ отцу".

Письма эти рисуютъ вполнѣ внутреннее состояніе мужа и жены. Сабина смотрѣла на свой бракъ, какъ на союзъ любви; для Калиста же онъ былъ однимъ обязательствомъ, и медовый мѣсяцъ не совсѣмъ согласовался съ правилами, принятыми обществомъ. Во время пребыванія молодыхъ въ Бретани шла поправка и отдѣлка дворца дю-Геникъ извѣстнымъ архитекторомъ Грендо, подъ наблюденіемъ Клотильды, герцога и герцогини Грандльё. Были приняты всѣ мѣры, чтобы въ декабрѣ 1838 года молодая чета могла бы пріѣхать въ Парижъ. Съ удовольствіемъ поселилась Сабина въ улицѣ Бурбонъ. Ее особенно занимала мысль, какъ посмотрятъ родные на ея бракъ, роль же хозяйки такого дома уходила на второй планъ. Калистъ съ полнымъ равнодушіемъ разрѣшилъ своей тещѣ и свояченицѣ Клотильдѣ ввести его въ свѣтъ. Онѣ вполнѣ оцѣнили такую покорность съ его стороны. Онъ занялъ положеніе, соотвѣтствующее его имени, богатству и связямъ. Успѣхи жены, какъ самой очаровательной женщины, развлеченія высшаго общества, исполненіе обязанностей, зимнія удовольствія Парижа -- все это дѣлало немного счастливѣе семью, гдѣ время отъ времени поднимались волненія, стихавшія, впрочемъ, безъ послѣдствій. Счастливая Сабина забыла свои мрачныя мысли, а мать и сестра объясняли холодность Калиста англійскимъ воспитаніемъ, и страхъ Сабины казался теперь химерой. Наконецъ, беременность Сабины, по мнѣнію многихъ опытныхъ женщинъ, была лучшей гарантіей ихъ союза. Въ октябрѣ 1839 года у молодой баронессы родился сынъ. Она кормила его сама и разсуждала такъ же, какъ разсуждаютъ всѣ женщины въ подобныхъ случаяхъ: возможно-ли не быть всецѣло матерью ребенка отъ боготворимаго мужа! Въ концѣ слѣдующаго лѣта въ августѣ 1840 года Сабина кончила кормить сына. Въ продолженіи двухлѣтняго пребыванія въ Парижѣ, Калистъ не былъ уже такъ невиненъ, какъ во время своей первой любви.

Калистъ, друзья котораго были: молодой герцогъ Георгъ де-Мофриньезъ, женатый на богатой наслѣдницѣ, Бертъ де-Сенкъ-Синь, виконтъ Савиньенъ де-Портендюфъ, герцогъ и герцогиня деРеторэ, герцогъ и герцогиня де-Ленонкуръ-ПІольё и всѣ посѣщающіе салонъ герцогини Грандльё. Ему вполнѣ стала понятна разница жизни провинціи съ жизнью Парижа. И у богатыхъ людей есть тоже свои мрачные часы и свои досуги; Парижъ же лучше другихъ столицъ умѣетъ развлечь, занять и разсѣять ихъ. Постоянныя сношенія съ молодыми мужьями, оставляющими прекрасныя, чистыя созданія ради сигаръ, виста, клуба и ипподрома, губили многія семейныя добродѣтели молодого бретонца. Каждая женщина, боясь надоѣсть мужу, старается сама отыскать ему развлеченія и гордится возвращеніемъ къ ней человѣка, которому сама дала свободу. Какъ-то вечеромъ, въ октябрѣ, чтобы избѣжать крика ребенка, котораго отнимали отъ груди, Калистъ, по совѣту Сабины, отправился въ театръ Варьете. Давалась новая пьеса. Лакею приказано было достать мѣсто ближе къ оркестру; онъ взялъ его въ части зала, называемой авансценой. Въ первомъ антрактѣ, осматривая публику, Калистъ увидѣлъ въ одной изъ ложъ авансцены маркизу Рошефильдъ... "Беатриса въ Парижѣ! Беатриса въ свѣтѣ!" промелькнуло въ головѣ Калиста. Чрезъ три года опять увидѣть ее! Какое волненіе испытывалъ Калистъ, который не только не забылъ Беатрису, но представлялъ себѣ ее такъ часто въ своей женѣ, что и та не могла не замѣтить этого. Ясно, что отвергнутая, непризнанная, но сохранившаяся въ его сердцѣ любовь заставляла его холодно относиться къ ласкамъ и нѣжностямъ молодой жены!

Беатриса соединяла въ себѣ свѣтъ, жизнь, день и всѣ незнакомыя ему ощущенія, Сабина же представляла собою долгъ, мракъ; въ ней для него не было ничего загадочнаго. Одна сулила наслажденіе, другая скуку. Это былъ ударъ молніи.

Былъ моментъ, когда благородный мужъ Сабины думалъ уже выйти изъ зала, но, подходя въ оркестру, онъ увидѣлъ полуоткрытую дверь ложи и помимо воли очутился тамъ.

Беатриса сидѣла между двумя знаменитостями -- одинъ литераторъ, другой политическій дѣятель -- Каналисъ и Натанъ. За три года маркиза Рошефильдъ сильно измѣнилась, но перемѣна эта дѣлала ее въ глазахъ Калиста еще поэтичнѣе и привлекательнѣе. До тридцати лѣтъ красивыя парижанки не требуютъ особенныхъ туалетовъ, но, перейдя фатальный тридцатилѣтній возрастъ, онѣ прибѣгаютъ къ чарамъ и красотамъ наряда: онъ придаетъ столько прелести и оригинальности молодости, служитъ достиженіемъ цѣли, и женщины изучаютъ самые ничтожные аксессуары, переходя отъ природы къ искусству. М-me Рошефильдъ пережила уже всѣ перепитіи драмы, которую въ исторіи французскихъ нравовъ XIX столѣтія называли драмой покинутой женщины. Брошенная Конти, она, конечно, изучила въ совершенствѣ туалетъ, кокетство и все искусство подобнаго рода.

-- Развѣ нѣтъ здѣсь Конти?-- спросилъ тихо Калистъ у Каналиса, послѣ банальныхъ привѣтствій, которыми обыкновенно начинаются всѣ встрѣчи въ свѣтѣ. Прежній знаменитый поэтъ Сенъ Жерменскаго предмѣстья, который былъ дважды министромъ, въ четвертый разъ сдѣлался ораторомъ и теперь стремился въ новому назначенію, приложилъ палецъ къ губамъ, жестомъ этимъ онъ объяснилъ все.

-- Какъ я рада васъ видѣть,-- вкрадчиво говорила Беатриса Калисту.-- Я узнала васъ, когда вы еще не видѣли меня, и была увѣрена, что вы не отречетесь отъ меня. Ахъ! зачѣмъ вы женились, мой Калистъ, и еще на такой дурочкѣ!..-- сказала она ем/ на ухо.