-- Что съ тобой, Фелиситэ?-- спросила маркиза.
-- Мнѣ сорокъ лѣтъ и я люблю, дорогая моя!-- сказала съ яростью мадемуазель де-Тушъ и глаза ея сразу сдѣлались сухими и блестящими.-- Если бы ты знала, Беатриса, сколько слезъ проливаю я о погибшихъ дняхъ моей молодости! Быть любимой изъ жалости, знать, что твое счастье -- результатъ долгихъ трудовъ, кошачьихъ хитростей, западни, разставленной невинному и добродѣтельному ребенку, развѣ это не позорно? Къ счастью, можно найти себѣ нѣкоторое искупленіе въ безграничности той страсти, въ силѣ счастья, въ увѣренности, что ты всегда будешь выше другихъ женщинъ и что воспоминаніе о тебѣ запечатлѣется въ молодомъ сердцѣ, благодаря неизгладимымъ наслажденіямъ и безконечному самопожертвованію. Да, попроси онъ, и я по одному его знаку брошусь въ море. Бываютъ минуты, когда я ловлю себя на желаніи, чтобы онъ захотѣлъ этого, это было бы жертвой, а не самоубійствомъ. Ахъ! Беатриса, ты заставила меня нести тяжкій крестъ, пріѣхавъ сюда. Я знаю, что мнѣ трудно соперничать съ тобой, но ты любишь Конти, ты великодушна и благородна и не обманешь меня; ты, напротивъ, поможешь мнѣ сохранить моего Калиста. Я предчувствовала впечатлѣніе, которое ты произведешь на него, но я остереглась выказать ревность, это только ухудшило бы зло. Напротивъ, я приготовила его къ знакомству съ тобой, описавъ тебя такими яркими красками, чтобы ты не могла затмить свой портретъ, а ты, къ несчастью, еще похорошѣла.
Эта страстная элегія, гдѣ правда перемѣшалась съ обманомъ, совершенно убѣдила г-жу де-Рошефильдъ. Клодъ Виньонъ сообщилъ Конти мотивы своего отъѣзда, Беатриса, конечно, узнала ихъ и изъ великодушія выказывала Калисту холодность, но въ эту минуту въ ея душѣ поднялось радостное чувство, которое заставляетъ трепетать сердце женщины, когда она узнаетъ, что ее любятъ. Любовь, внушаемая женщиной мужчинѣ, всегда бываетъ неразлучна съ нелицемѣрнымъ восхваленіемъ, которымъ нельзя не упиваться; но, когда этотъ мужнина собственность пріятельницы, тогда его поклоненіе возбуждаетъ не только радость, но небесное блаженство. Беатриса, сѣвъ рядомъ съ подругой, принялась ласкать ее.
-- У тебя нѣтъ ни одного сѣдого волоса, -- сказала она,-- ни одной морщины, виски совершенно, какъ у молодой женщины, между тѣмъ, какъ я знаю женщинъ тридцати лѣтъ, которымъ приходится закрывать ихъ. Смотри, милая моя, -- сказала она, приподнимая свои букли,-- вотъ что стоило мнѣ мое путешествіе!
Маркиза показала ей едва замѣтное увяданіе своей нѣжной кожи; подняла рукавъ и показала такіе же слѣды на запястьѣ руки, гдѣ подъ прозрачной, немного сморщившейся кожей, виднѣлись вздувшіяся жилки и три глубокія линіи образовали вокругъ руки браслетъ изъ морщинъ.
-- Неправда-ли, какъ вѣрно замѣтилъ писатель, знакомый съ нашими несчастьями, вотъ два мѣста, которыя никогда не лгутъ!-- сказала она.-- Надо много перестрадать, чтобы увидать правдивость его безжалостнаго замѣчанія; но, на наше счастье, большинство мужчинъ не знаютъ про это и не читаютъ этого безбожнаго автора.
-- Твое письмо все сказало мнѣ,-- отвѣчала Камиль,-- счастье чуждо похвальбы, а ты въ немъ слишкомъ хвалилась своимъ счастьемъ. Въ любви, не правда-ли, правда бываетъ всегда глуха, нѣма и слѣпа? Поэтому, зная, что у тебя есть много причинъ покинуть Конти, я и боялась твоего пребыванія у меня. Дорогая моя, Калистъ это ангелъ, онъ такъ же добръ, какъ и красивъ, бѣдный простякъ не будетъ въ состояніи выдержать одного твоего взгляда, онъ слишкомъ восхищается тобой, чтобы по первому ободренію не полюбить тебя; твое пренебреженіе сохранитъ мнѣ его. Я признаюсь тебѣ со всей слабостью истинной страсти: взять его отъ меня, значитъ убить меня. Адольфъ, эта отвратительная книга Бенжамена Констана, говоритъ намъ только о страданіяхъ Адольфа, а женское страданье? да что! онъ недостаточно изучилъ ихъ, чтобы описывать; а какая женщина осмѣлится сознаться въ нихъ? они опозорили бы нашъ полъ, унизили бы наши добродѣтели, раздули бы наши пороки. Ахъ! если судить о нихъ по страху, который я испытываю, страданія эти напоминаютъ адскія муки. Но въ случаѣ измѣны, моя роль готова.
-- А на что ты рѣшилась?-- спросила Беатриса съ живостью, отъ которой Камиль вся вздрогнула.
Обѣ пріятельницы смотрѣли другъ на друга съ вниманіемъ двухъ венеціанскихъ инквизиторовъ и обмѣнялись быстрымъ взглядомъ, въ которомъ ихъ души скрестились, и какъ два кремня блеснули искрами, маркиза опустила глаза.
-- Послѣ человѣка остается только Богъ,-- серьезно отвѣчала знаменитая женщина.-- Богъ, это -- неизвѣстность. Я брошусь къ нему, какъ въ пропасть. Калистъ только что клялся мнѣ, что будетъ восхищаться тобой, какъ картиной; но ты въ свои двадцать восемь лѣтъ блистаешь полнымъ расцвѣтомъ красоты. Между нимъ и мной уже съ этой лжи началась борьба. Къ счастью, я знаю, что надо дѣлать, чтобы одержать верхъ.