-- Да видано-ли было такое упрямство? слышалъ-ли кто о подобномъ воровстве? закричалъ Гранде, возвышая более и более свой голосъ, такъ, что наконецъ онъ раздался по целому дому.
-- Какъ, здесь, въ собственномъ доме моемъ, кто-то укралъ золото, единственное золото въ целомъ доме! И я въ-стороне, мне не хотятъ сказать этого! Да, золото дорого, ведь золото не пустячки, сударыня. Ведь ты дала-же его кому-нибудь, а?
Евгенiя была неумолима.
-- Да видалъ-ли кто такую упрямицу! Я-ли, я-ли отецъ твой? Но если ты отдала деньги куда-нибудь въ оборотъ, такъ должна-же быть у тебя росписка, квитанцiя?!
-- Но ведь золото было мое; разве я невольна была истратить его на что захочу?
-- Да ведь ты дитя!
-- Совершеннолетнее.
Пораженный логикою дочери, Гранде бледнелъ, трясся, онемелъ отъ злости; наконецъ, выйдя изъ мгновеннаго остолбененiя, онъ закричалъ:
-- Змея подколодная! Она знаетъ, что я ее люблю, и рада во-зло употреблять мою слабость; она готова зарезать отца своего. Но, чортъ возьми! ежели ты отдала свои деньги этой обезьяне въ лакированныхъ сапогахъ, то клянусь всемъ, что есть на свете, такъ-какъ я не могу тебя лишить наследства, то я тебя проклинаю, тебя, детей, твой родъ и твоего Шарля въ придачу; будешь меня помнить! Ну, ежели это Шарль!... Но нетъ, не можетъ-быть!... этотъ тряпичникъ, лоскутникъ, дрянь, чтобъ онъ надулъ меня!
Онъ взглянулъ на дочь. Евгенiя была молчалива и спокойна по-прежнему.