Нанета выбежала на цыпочкахъ; ей послышался голосъ стараго скряги.
Прошло несколько месяцевъ. Гранде постоянно приходилъ къ жене, но все въ разное время дня; никогда онъ не говорилъ о дочери, никогда не было ни малейшаго намека на судьбу ея. Госпожа Гранде не сходила съ своей постели; день-отъ-дня ей делалось хуже. Ничто не могло разжалобить старика; онъ былъ непоколебимъ, холоденъ и безчувственъ, какъ гранитъ. По-прежнему хлопоталъ онъ по деламъ своимъ, только уже не заикался более, говорилъ мало, и въ сделкахъ былъ скупее и неумолимее прежняго. Иногда въ счотахъ его проскакивали арифметическiя ошибки.
-- Что нибудь случилось у нихъ въ доме, говорили въ Сомюре.
-- Не знаете-ли что такое у Гранде? вотъ былъ главный вопросъ, главная тема разговоровъ целаго города.
Евгенiя продолжала ходить въ церковь, но всегда вместе съ Нанетой. Случалось, что госпожа де-Грассенъ заговаривала съ Евгенiей обиняками, при выходе изъ церкви; но она всегда отвечала общими фразами на все вопросы.
Впрочемъ невозможно было скрываться более двухъ месяцовъ. Крюшо и де-Грассены проведали наконецъ о заточенiи Евгенiи. Бывали случаи, когда старикъ не находилъ отговорокъ безпрерывному отсутствiю дочери. Потомъ вдругъ, неизвестно какимъ образомъ, весь городъ узналъ, что въ первый день новаго года, Евгенiя, по приказанiю отца своего, была заперта въ холодной комнате, на воде и на хлебе, что Нанета, тихонько, по ночамъ, доставляла ей пищу, и даже узнали, что дочь не смела видеться съ больною матерью, когда Гранде былъ дома.
Поведенiе господина Гранде осудили торжественно. Весь городъ отвергнулъ его единогласно; стали припоминать все его жестокости, хитрости, скупость; когда онъ проходилъ по улице, всякiй указывалъ на него пальцемъ.
Когда-же Евгенiя показывалась на улицахъ, вместе съ Нанетой, провожавшей ее къ обедне или къ вечерне, все бросались къ окнамъ, смотреть на бедную девушку, на богатейшую невесту въ целой провинцiи, удивлялись ея постоянству и любопытно смотрели на тихiя и спокойныя черты лица ея, блиставшаго ангельскимъ добродушiемъ. Заключенiе и гневъ отца, все это переносила она терпеливо; она смотрела на карту, смотрела изъ окна своего на скамейку въ саду, на древнюю стену, и еще на устахъ ея не остылъ поцелуй ея милаго Шарля.... Несколько времени она не замечала и не подозревала городскихъ толковъ, также, какъ и самъ Гранде. Съ чистою и непорочною совестiю, она въ-силахъ была сносить жестокости отца своего.
Но въ глубине ея сердца таился зародышъ тяжкаго горя, заглушавшiй все мученiя ея. Каждый день, ея мать, ея бедная мать видимо угасала, умирала на рукахъ своей возлюбленной дочери. Часто проклинала себя Евгенiя, упрекала себя, какъ причину тяжкой, жестокой болезни своей матери. Старушка утешала неутешную дочь свою, мирила ее съ совестiю, и Евгенiя более и сильнее чувствовала свою неминуемую потерю. Каждое утро, когда Гранде уходилъ, Евгенiя садилась у изголовья своей матери; тутъ-же являлась и Нанета съ завтракомъ. Евгенiя со слезами указывала Нанете на лицо страдалицы матери, заливаясь слезами. О Шарле она и говорить не смела. Госпожа Гранде, сама, первая заговорила о немъ.
-- Где-же онъ? отчего онъ не пишетъ къ тебе?