Ни мать, ни дочь понятiя не имели о разстоянiяхъ.
-- Будемъ думать о немъ матушка, но говорите меньше, умоляю васъ; я вижу, какъ вы страдаете; вы мне дороже всего.
А все -- это былъ онъ.
-- Я не жалею о жизни, дитя мое. -- Богъ подкрепилъ меня, и въ последнiе дни моей жизни вдохнулъ радость и спокойствiе въ мое сердце.
Слова этой женщины были благочестивы и святы. Въ первые месяцы года, когда мужъ въ часъ завтрака приходилъ въ ея комнату, она съ ангельскою кротостiю, но вместе и съ твердостiю женщины, доживающей последнiе часы своей жизни, просила, умоляла своего мужа о прощенiи своей дочери.
-- Благодарю васъ за участiе ваше въ моемъ здоровье, говорила она старику: но если вы хотите облегчить мои страданiя, усладить последнiя минуты моей жизни, то простите бедную Евгенiю, бедную дочь вашу. Покажите, что и вы хорошiй отецъ, супругъ и благочестивый христiанинъ.
Когда жена начинала говорить, то Гранде усаживался преспокойно въ креслахъ, подле постели госпожи Гранде, и смотрелъ въ уголъ комнаты. Въ такiя минуты онъ обыкновенно бывалъ похожъ на прохожаго, который, желая избегнуть грозы и дождя, становится въ воротахъ перваго встречнаго дома и прехладнокровно смотритъ, какъ мокнутъ другiе на улице. И когда самыя нежныя, самыя трогательныя просьбы лились изъ устъ умирающей жены его, онъ обыкновенно отвечалъ, помолчавъ немного.
-- Да, бедненькая, ты такъ бледна сегодня.
Казалось, что онъ совсемъ забылъ о своей дочери. Никакiя просьбы, никакiя увещанiя не могли разгладить морщины нахмуреннаго лба его; даже слезы, горькiя слезы, текшiя по бледному, изнуренному лицу жены его, вызванныя холодностiю и жестокосердiемъ старика, ни мало его не трогали.
-- Да проститъ васъ Богъ, Гранде, такъ-какъ я васъ прощаю, говорила умирающая. Когда-нибудь и вы почувствуете нужду въ прощенiи и состраданiи.