Хотя, со времени болезни жены своей, Гранде не смелъ уже начинать речей своихъ, страшнымъ та, та, та! но деспотизмъ его ни мало не смягчился ангельскою кротостiю жены его. Лицо старушки сiяло небесною кротостiю; прекрасная, тихая душа ея перелилась въ изнуренныя черты лица ея, и украсила ихъ торжественною предсмертною красотою. Казалось, духъ ея радостно покидалъ свою земную оболочку. Молитва смягчала черты лица этого, обыкновенно грубыя и резкiя. Кто не замечалъ этого блистательнаго преображенiя, на лицахъ мучениковъ жизни, въ предсмертные часы ихъ? Зрелище этого видимаго перехода изъ земной обители въ лучшую действовало, хотя очень-слабо, на старика Гранде; но онъ не поддавался; онъ былъ твердъ, какъ железо, и отыгрываясь молчанiемъ, отстаивалъ свое достоинство, достоинство главы семейства.
Едва Нанета появлялась на рынке, тотчасъ раздавались вокругъ нея насмешки, порицанiя, угрозы ея господину; но хотя общее мненiе гласно осуждало стараго бочара, верная служанка ревностно отстаивала честь своего господина.
-- Ну, такъ что-жъ, говорила она крикунамъ: все мы подъ-старость становимся не много потверже; ну, вотъ такъ и съ моимъ старикомъ; а вамъ какое дело? Молчите-ка лучше и не клевещите на добрыхъ людей. Барышня живетъ какъ царица, въ добре и довольстве! А что она одна въ заперти, такъ что-же? большой беды нетъ въ этомъ; ей самой хочется сидеть подъ замкомъ. А притомъ и не намъ съ вами судить объ этомъ. У господъ есть свои причины, свои тайны, которыхъ вы никогда не узнаете.
Наконецъ въ одинъ вечеръ госпожа Гранде, изнуренная горемъ более чемъ болезнiю, после тщетной попытки поколебать сердце своего мужа, решилась прибегнуть къ советамъ господъ Крюшо.
-- Какъ это можно! посадить подъ замокъ совершеннолетнюю девушку! вскричалъ президентъ, и еще безъ всякой причины? да это самовластiе, насилiе и она можетъ протестовать...
-- Ну, ну, полно племянникъ, брось свое казенное красноречiе. А вы, сударыня, будьте покойны; завтра-же окончится заточенiе вашей дочери.
Услышавъ слова стараго нотарiуса, Евгенiя вышла изъ своей комнаты.
-- Господа, сказала она съ благородною гордостiю: прошу васъ не вмешиваться въ это дело. Мой отецъ -- господинъ въ своемъ доме, и до-техъ-поръ, пока я нахожусь подъ этой кровлей, я не могу ни въ чомъ противиться воле отца моего. Никто въ свете не имеетъ права осуждать его поступковъ со мною; одинъ Богъ властенъ судить ихъ. Вашею дружбой къ намъ умоляю васъ молчать обо всемъ этомъ. -- Осуждать отца моего значитъ обижать насъ всехъ. Благодарю васъ, господа, за дружеское участiе, принимаемое вами въ моемъ горе; но вы еще более меня обяжете, когда постараетесь опровергнуть обидные слухи, которые носятся по всему городу, и о которыхъ я узнала случайно.
-- Она правду говоритъ, сказала добрая старушка.
-- Сударыня, почтительно отвечалъ ей старый нотарiусъ, пораженный благородною красотою лица ея, красотою, еще ярче просiявшею среди уединенiя, грусти и мечтанiй любви: сударыня, лучшiй способъ заставить светъ замолчать -- есть ваша свобода.