-- Ну вотъ, вы честнейшiй, безкорыстнейшiй докторъ, любезнейшiй Бержеренъ, уверяю васъ. -- Вы благороднейшiй человекъ! я вверяюсь вамъ совершенно; приходите къ намъ, посещайте больную, когда вы разсудите. Сохраните, спасите нашу бедняжку; я люблю мою старушку, докторъ, очень люблю; я только такъ твердъ снаружи, не очень-чувствителенъ; но внутри, докторъ!.. ахъ, внутри, мое сердце пополамъ рвется, кровью обливается. -- Печаль неотступно со мною, съ-техъ-самыхъ-поръ, какъ застрелился мой бедный братъ. Вотъ уже сколько я пересыпалъ-то за него денегъ, ужасъ! волосы дыбомъ! Прощайте, сударь, прощайте; ахъ! еслибы вы спасли мою старушку! Право, ничего не пожалею, ей-Богу! Хоть-бы это стоило мне 500, 1000, даже 2000 франковъ.
Но не-смотря на теплыя молитвы, усердно возсылаемыя господиномъ Гранде о здоровье жены своей; не-смотря на старанiя, на неусыпныя, безпрестанныя попеченiя, госпожа Гранде стояла уже надъ отверзтой могилой. -- Она гасла, слабела каждый день. -- Ея существованiе походило на трепетанiе осенняго, жолтаго листка, хрупкаго, исохшаго, едва держащагося на дереве. И какъ солнце, пробиваясь лучами сквозь редкiе осеннiе листы, осыпаетъ ихъ златомъ и пурпуромъ, такъ и лучи небеснаго блаженства и духовнаго спокойствiя озаряли лицо умирающей страдалицы. Такая смерть была достойна увенчать праведную жизнь ея. Это была смерть христiанская, кончина славная и торжественная!
Въ октябре месяце 1820 года, ея ангельская кротость, ея примерное терпенiе приводили въ удивленiе приходившихъ къ болезненному одру ея. Она умирала безъ стоновъ, безъ жалобъ. Тихо, какъ кроткiй агнецъ, душа ея воспарила къ небу, и только плакала по скорбной подруге земнаго бытiя своего. Мать жалела только дочь свою; она предчувствовала ея муки, несчастiя. Она боялась оставить эту овечку, одну посреди хищной стаи волковъ. -- Люди ждали ея золота, дрожали надъ ея золотомъ, и кому было защитить ее?
-- Дитя мое, сказала она, умирая: ты узнаешь когда-нибудь, что счастiе не здесь, а на небе!
По смерти матери новыя, нежныя связи приковали сердце Евгенiи къ родительскому дому. Эти цепи были вместе и грустныя и сладкiя, это были воспоминанiя. Здесь жила, страдала мать ея, и здесь тихо скончалась праведница. -- Евгенiя не могла безъ слезъ смотреть на опустелую залу, на опустелыя кресла старушки. -- Странными показались ей нежность и заботливость отца ея. -- Старикъ неотступно ухаживалъ за нею, водилъ ее къ столу, смотрелъ на нее ласковымъ, нежнымъ взглядомъ; онъ не отковывалъ отъ нея глазъ своихъ, какъ буд-то-бы его Евгенiя была изъ чистаго золота. -- Такъ-мало походилъ старикъ самъ на себя, онъ такъ дрожалъ передъ своею дочерью, что Нанета и вся секта Крюшотистовъ, заметившiе перемену и слабость старика, боялись за его разсудокъ, и странности его приписывали его маститой старости. Но въ тотъ день, когда въ доме надели трауръ, после обеда, на который былъ приглашонъ нотарiусъ Крюшо, единственный человекъ, понимавшiй Гранде, поведенiе старика стало открытымъ, и всё объяснилось.
-- Милое дитя! сказалъ онъ Евгенiи, после обеда, когда со стола сняли скатерть и заперли двери: вотъ, ты теперь наследница своей матери; у насъ съ тобой есть маленькiя дела, требующiя окончанiя немедленнаго. Такъ-ли, Крюшо?
Голосъ старика дрожалъ отъ внутренняго волненiя.
-- Да, отвечалъ нотарiусъ: совершенная правда.
-- Но неужели нельзя отложить дела до завтра, батюшка; разве ужъ такъ важны они, что и въ этотъ день нельзя обойтись безъ нихъ?
-- Да, да, дочка; да, мое сокровище, необходимы. Ведь ты не захочешь огорчить старика отца твоего, дочь моя?