"Любезная сестрица!
Вы, верно, порадуетесь моему счастiю; я возвратился богачомъ, помня напутствiе и наставленiя покойнаго дядюшки, о кончине котораго уведомилъ меня г. де-Грассенъ. Что-же делать? Смерть неотразима. Я думаю, что вы уже утешились, сестрица; время -- чудовище, и я это самъ испытываю. Да, сестрица, къ-несчастiю моему время юношескихъ порывовъ уже прошло для меня; на деле изучилъ я искусство жизни, и изъ дитяти сделался человекомъ. Вы свободны, я тоже: ни что не мешаетъ осуществить намъ наши детскiе замыслы, но я довольно-благороденъ, чтобы скрывать отъ васъ что-нибудь; я принадлежу еще моимъ клятвамъ; помню вашъ маленькiй садикъ, деревянную скамейку..."
Евгенiя встала со скамьи какъ-бы испугавшись чего-то и села на ступеньку лесенки, ведущей изъ сада на дворъ.
"... деревянную скамейку, где разменялись мы нашими клятвами, корридоръ, вашу темную залу и мой чердачокъ, и ту ночь, когда вы такъ нежно обязали меня. Эти воспоминанiя питали, поддерживали жизнь мою, и я часто думалъ о васъ; не знаю, думали-ли вы обо мне? Смотрели-ли вы въ урочный часъ на облака, какъ мы некогда условились съ вами? Да, не правда-ли? Да, я не долженъ изменять дружбе, обманывая васъ, сестрица. Вотъ въ чомъ дело:
Мне предстоитъ выгодная партiя, совершенно оправдывающая все мои надежды. Любовь въ замужестве -- это несбыточная мечта. Опытность заставила меня подклониться подъ иго общественныхъ мненiй, и слушаться ея советовъ. Во-первыхъ, любезная сестрица, неравенство годовъ нашихъ въ вашу не выгоду; я уже и говорить не буду, что ни привычки, ни образъ жизни, ни воспитанiе ваше, несогласны съ порядкомъ и правилами парижской жизни. Мне, на-примеръ, непременно нужно держать открытый домъ, принимать общество, а я припоминаю, что вы любите тишину и уединенiе. Я буду съ вами еще откровеннее -- вы имеете право судить меня. У меня 60,000 ливровъ доходу; состоянiе мое позволяетъ мне жениться на дочери маркиза д'Обрiонъ. Ей восьмнадцать летъ: въ приданое она приноситъ мне титулъ, имя, почести. Признаюсь вамъ сестрица, что я терпеть не могу мою невесту; но у меня и у детей моихъ будетъ званiе, место въ обществе, что довольно-выгодно, потому-что день-ото-дня, более и более утверждается престолъ и возвращаются къ прежнему порядку вещей. Черезъ двадцать летъ мой сынъ, маркизъ д'Обрiонъ, имея маiоратъ въ тридцать тысячь ливровъ доходу, можетъ занять какую угодно должность въ государстве. Мы принадлежимъ нашимъ детямъ, сестрица. Вы видите, я съ вами откровененъ. Вероятно, вы позабыли наши шалости после семилетней разлуки -- время дело великое, -- но я не забылъ ничего, ни вашей благосклонности, ни своего слова. Но говоря вамъ о своей женитьбе чисто по-разсчоту, не значитъ-ли, что я совершенно предаю себя вашей воле и что если вы пожелаете, чтобъ я отказался отъ всехъ надеждъ моихъ, то я съ радостiю буду довольствоваться одною чистою, истинною любовью, которую, некогда вы сами предложили мне."
-- Тапъ, та, та! Тапъ, та, ти, та, та, та, тапъ, топъ, тупъ, -- (песенка, которую пелъ господинъ Шарль Гранде, подписываясь)
"Любящiй братъ вашъ Шарль".
-- Ахъ, чортъ возьми; да и тутъ еще нужны извиненiя. Онъ взялъ вексель, приложилъ его къ письму и приписалъ:
"P. S. Прилагаю къ письму моему вексель на домъ г-жи де-Грассенъ. Его заплатятъ вамъ золотомъ, всего 8,100 франковъ, то-есть, капиталъ и проценты суммы, данной некогда вами бедному Шарлю. Я жду изъ Бордо моей поклажи; тамъ есть кое-какiя вещицы, которыя вы, верно, не откажете принять отъ меня въ знакъ памяти. Вы-же пришлите мне по почте медальйонъ, который я вверилъ вамъ при прощанiи. Адрессъ мой: Отель д'Обрiонъ, въ улице Илери-Бертенъ."
-- По почте! сказала Евгенiя, а я тысячу разъ жизнiю пожертвовала-бы за его медальйонъ.