-- Другъ мой, подожди: я читаю молитвы, сказала она дрожащимъ отъ страха голосомъ.
-- А, чтобы чортъ....
Скупые не веруютъ въ будущую жизнь, въ жизнь духовную; для нихъ настоящее все. Мысль эта въ состоянiи выказать настоящiй характеръ нашей эпохи, когда деньги составляютъ все -- законы, политику, нравы. Секты, книги, люди, ученiя, все сговорилось противъ веры, на которую уже восемнадцать вековъ опирается общество. Теперь худо верятъ тайнамъ за могилою, и мысль о будущности, за пределами нашего requiem, бледнеетъ и исчезаетъ, какъ ложный призракъ передъ грубою существенностiю. Достичь per fas et nefas земнаго рая роскоши, тщеславныхъ наслажденiй, изсушить сердце огнемъ ядовитыхъ страстей и (въ параллель обратнаго сходства) подобно святымъ мученикамъ, вытерпевшимъ казни и пытки, за мысль, идею, за безплотную будущность, отравить и растлить кровь свою для златой пыли, за скоропреходящiя тленныя сокровища наши, вотъ общее верованiе, вотъ общая мысль, проявляющаяся всюду, даже въ законахъ, въ положенiяхъ жизни общественной. Васъ спрашиваютъ: сколько вы платите? вместо того, что вы думаете? Когда весь народъ усвоитъ подобное ученiе, что станется съ обществомъ?
-- Кончила-ли ты, жонушка? спросилъ наконецъ бочаръ.
-- Я молюсь о тебе, другъ мой.
-- Это очень-хорошо, такъ до завтра, мадамъ Гранде, а покаместъ прощай.
Бедняжка заснула, какъ школьникъ, недоучившiй урока, которому снится завтрашнiй день вместе съ розгами и съ гневомъ господина учителя.
Въ ту минуту, когда она завернулась въ одеяло отъ страха, чтобы ничего не видеть и не слышать, Евгенiя встала съ постели, подошла къ ней тихо, ступая босыми ногами, и поцеловала ее.
-- Я скажу завтра все, добрая, милая матушка, я скажу, что это я.
-- Нетъ, Евгенiя, онъ отошлетъ тебя въ Нойе. Пусть ужъ такъ останется; ведь онъ-же меня не съестъ.