Евгенiя вспрыгнула отъ радости, но вдругъ побледнела отъ-ужасу: Шарль пошевелился; но къ-счастiю ея онъ заснулъ опять: она продолжала:
"Когда возвращусь я? Я не знаю. Европеецъ стареется скоро въ климате индейскомъ, особенно Европеецъ работящiй. -- Положимъ, я возвращусь черезъ десять летъ. Твоей дочери тогда будетъ восемнадцать, она будетъ подругой твоей и твоимъ соглядатаемъ. -- Для тебя жизнь будетъ ужасна, и дочь, родная дочь ненавистна. -- Мы видали примеры, знаемъ, какъ безпощаденъ светъ, какъ безпощадны родныя дети наши; итакъ воспользуемся нашей опытностiю. -- Храни въ глубине душевной прекрасное воспоминанiе четырехлетняго блаженства, и будь мне верна, если можешь. Я не могу, я не смею даже требовать этого, милая Анета, потому-что самъ долженъ смотреть другимъ взглядомъ на жизнь свою. -- Я долженъ думать о женитьбе, это необходимо въ теперешней жизни моей, и признаюсь тебе, что здесь, въ Сомюре, въ доме стараго дяди моего, я нашолъ девушку, мою кузину, которой характеръ и наружность даже тебе-бы понравились. Къ-тому-же кажется у ней есть"....
Здесь Шарль остановился.
-- Верно, онъ очень усталъ, когда не докончилъ письма своего, подумала Евгенiя.
И она его оправдывала! Но могло-ли это невинное созданiе заметить тонкую холодность, разлитую въ каждой строчке письма этого? Для девушекъ, подобныхъ Евгенiи, всё сiяетъ, всё блеститъ любовью, когда забьется она въ ея собственномъ сердце. -- Тогда они окружены какимъ-то небеснымъ сiянiемъ; торжественно тиха душа ихъ; и оне верятъ въ любовь, оне верятъ въ любовника, верятъ, что и его душа также светла, также чиста, также полна любовью. Заблужденiя женщины происходятъ, и почти всегда, отъ ея ненарушимой веры въ добро и справедливость. Слова: "Безценная Анета" звенели страстнымъ, волшебнымъ лепетомъ для ея слуха, и пронзали ея душу, какъ некогда въ детстве святые звуки, "Venite adoremus", органа соборной ихъ церкви. Наконецъ и благородная чувствительность Шарля, слезы его на гробе отца, выказывали чистоту и невинность сердца; все это очаровываетъ молодыхъ девушекъ.
Могла-ли она понять, что если Шарль действительно оплакиваетъ отца своего, могла-ли она понять, что сожаленiе это шло нестолько отъ чистаго, уязвленнаго сердца, сколько отъ воспоминанiй отцовской доброты, отцовскаго баловства. Видя, съ какимъ нетерпенiемъ отецъ и мать его наперерывъ старались утолять его малейшiя прихоти и желанiя, ему некогда было разсуждать и разсчитывать, какъ делаетъ это бездна парижскихъ молодыхъ людей, увлеченныхъ вихремъ роскоши и моды, и лишенныхъ средствъ утолять свои желанiя и страсти; эти молодые люди разсчитываютъ обыкновенно на смерть своихъ родителей. -- Отецъ Шарля былъ неженъ и добръ къ своему сыну до такой степени, что успелъ вложить въ его сердце любовь непритворную, истинную.
И хотя Шарль былъ еще дитя -- но Парижанинъ, уже заразившiйся заразою нравовъ парижскихъ, даже влiянiемъ самой Анеты на свой характеръ; онъ зналъ светъ довольно-хорошо, и сердцемъ былъ уже старикъ, прикрытый цветущею маскою молодости. Много перенялъ и усвоилъ онъ въ томъ обществе, въ кругу такихъ людей, где часто въ одинъ вечеръ, въ дружескихъ собранiяхъ, словами, совершается более преступленiй, нежели сколько разбираетъ ихъ судiя въ своихъ заседанiяхъ; и где острота убиваетъ великую идею, где силенъ тотъ, кто умеетъ жить, -- а уметь жить значитъ не верить ни въ чувства, ни въ людей, ни даже въ то, что есть действительно. Уметь жить значитъ уметь жить на чужой счотъ, уклоняться и гнуться отъ беды, ничему не удивляться, ни красотамъ искусства, ни поступкамъ великихъ людей, и обожать одного идола -- самого-себя.
Въ промежуткахъ между шутками и любовiю, Анета учила его мыслить серьёзно. -- Играя его кудрями, говорила съ нимъ о будущности, и свивая и развивая ихъ, высчитывала ему всю жизнь, какъ по счотамъ. -- Она делала его более и более женоподобнымъ -- развратъ вдвойне, но развратъ по моде, утонченный и принятой всеми.
-- Вы еще ребенокъ, говорила она Шарлю: право не знаю, какъ и приняться переделывать васъ. Зачемъ вы дурно обошлись съ господиномъ Жеронтомъ? Знаю, что онъ не очень-то достоинъ вашего уваженiя; но подождите, онъ еще въ-силе; после, презирайте его въ-глаза и сколько угодно.
Шарль былъ слишкомъ-привязанъ къ обществу, слишкомъ балованъ судьбою, слишкомъ разнеженъ жизнiю, чтобы дать покой и свободу душе своей, и развить въ ней пышно и величаво благороднейшiя чувства и добродетели человеческiя. Золотыя семена, посеянныя матерью въ его сердце, не дали прекраснаго плода, будучи подавлены и заглушены разсеянностiю и развратомъ парижской жизни. Но ему было всего 21-й годъ, а въ этомъ юномъ возрасте чистота и юность души кажутся нераздельными съ чистотою и юностiю тела. Его голосъ, взглядъ, лицо, были еще послушны чувству. Самый строгiй судья, самый неумолимый законъ, самый жестокiй ростовщикъ, поколебались-бы поверить разврату и очерствелости сердца и души, смотря на чистое, юное чело Шарля, еще необезображенное морщинами.