Переводъ М. А. Коноплевой.
Посвящается маркизу де-Пеллой.
Первый день тысяча восемьсотъ тридцать перваго года клонился къ вечеру; пробило четыре часа; въ Пале-Роялѣ толпился народъ и рестораны начинали наполняться. Въ эту минуту передъ однимъ изъ подъѣздовъ остановилась двумѣстная карета; изъ нея вышелъ молодой человѣкъ съ надменнымъ лицомъ, безъ сомнѣнія, иностранецъ; иначе при немъ не было бы егеря съ развѣвавшимися на шляпѣ перьями и герба, который еще преслѣдовался іюльскими героями. Иностранецъ вошелъ въ Пале-Рояль и послѣдовалъ за толпой по галереямъ, не удивляясь наплыву любопытныхъ, замедлявшихъ его движеніе. Казалось, онъ вполнѣ освоился съ благородною поступью, которую иронически называютъ "походкою посланника", но въ его благородствѣ было что-то театральное; несмотря на то, что лицо его было красиво и спокойно; черезчуръ надвинутая на правое ухо шляпа противорѣчіе его важности, придавая ему слегка разбойничій видъ; онъ съ пренебреженіемъ оглядывалъ толпу своими полузакрытыми, разсѣянными глазами.
-- Вотъ замѣчательно красивый молодой человѣкъ,-- сказала тихо одна женщина, сторонясь, чтобы дать ему дорогу.
-- Только онъ слишкомъ понимаетъ это,-- громко отвѣтила ея некрасивая подруга.
Обойдя одинъ разъ галерею, молодой человѣкъ взглянулъ на небо, потомъ на часы, сдѣлалъ нетерпѣливое движеніе и, войдя въ курительную комнату, закурилъ сигару. Ставъ передъ зеркаломъ, онъ оглянулъ свой костюмъ, болѣе богатый, чѣмъ это допускаютъ законы французскаго вкуса, поправилъ воротникъ и черный бархатный жилетъ, на которомъ въ нѣсколько рядовъ висѣла толстая золотая цѣпочка генуэзской работы. Затѣмъ, онъ однимъ движеніемъ набросилъ на лѣвое плечо свой плащъ, подбитый бархатомъ, изящно задрапировался имъ и принялся снова ходить, не обращая вниманія на бросаемые на него взгляды. Когда лавки стали освѣщаться, и ночь показалась ему достаточно темной, онъ отправился на площадь Пале-Рояль, какъ человѣкъ, боящійся быть узнаннымъ. Онъ обогнулъ площадь до фонтана, чтобы подъ защитой фіакровъ добраться до входа въ улицу Фруадманто, грязную и мало кѣмъ посѣщаемую, нѣчто вродѣ переулка, который полиція терпѣла вблизи опрятнаго Пале-Рояля такъ же, какъ итальянскій мажордомъ позволяетъ простому лакею сметать въ углу на лѣстницѣ комнатный мусоръ. Молодой человѣкъ колебался. Между тѣмъ время было, повидимому, хорошо выбрано для удовлетворенія какой-нибудь постыдной фантазіи: раньше его могли застать, позже могли опередить. Его пригласили однимъ изъ тѣхъ взглядовъ, которые, не будучи вызывающими, умѣютъ ободрять. Преслѣдуя часъ, а можетъ быть, и цѣлый день, красивую молодую женщину, онъ мысленно боготворилъ ее, находя для ея поведенія тысячу самонадѣянныхъ толкованій, и снова готовъ былъ вѣрить внезапнымъ симпатіямъ; эту вспышку мимолетной страсти онъ принялъ за любовное приключеніе въ тотъ вѣкъ, когда романы пишутся именно потому, что они болѣе не существуютъ. Мечтая о балконѣ, гитарѣ, хитростяхъ, онъ драпировался въ плащъ Альмавивы и, остановившись передъ входомъ въ домъ подозрительнаго вида, сочинялъ передъ этимъ фантастическую поэму, а теперь рисковалъ вмѣсто развязки найти въ сдержанности своей Розины предосторожность, вызванную распоряженіемъ полиціи! Неправда ли, это было бы разочарованіемъ, которое постигло многихъ мужчинъ, хотя они въ этомъ и не сознаются? Самыми правдивыми чувствами надо считать тѣ, въ которыхъ сознаются съ наибольшимъ отвращеніемъ, и тщеславіе принадлежитъ именно къ нимъ. Когда урокъ не заходитъ далеко, парижанинъ принимаетъ его къ свѣдѣнію, а потомъ забываетъ, и зло бываетъ невелико. Но не такъ случилось съ иностранцемъ, который начиналъ уже бояться, что слишкомъ дорого заплатитъ за свое парижское образованіе.
Этотъ молодой человѣкъ былъ благородный миланецъ, изгнанный изъ своего отечества, гдѣ нѣкоторая либеральность навлекла на него подозрѣніе австрійскихъ властей. Графъ Андреа Маркосини былъ принятъ въ Парижѣ съ тою чисто французской любезностью, которую тамъ всегда встрѣчаютъ умъ, обходительность и звучное имя вмѣстѣ съ двумя стами тысячъ ливровъ годового дохода и красивою внѣшностью. Для такого человѣка изгнаніе было пріятнымъ путешествіемъ; его имущество было только взято подъ опеку, и друзья извѣстили его, что года черезъ два онъ могъ безъ всякой опасности вернуться на родину. Подобравъ въ дюжинѣ сонетовъ риѳмы къ "crudeli affami" (жестокіе, алчные) "miu tiranni" (мои тираны) и поддержавъ на свои средства несчастныхъ изгнанныхъ итальянцевъ, графъ Андреа счелъ себя свободнымъ отъ патріотическихъ идей. Скоро послѣ пріѣзда онъ, не задумываясь, отдался удовольствіямъ, которыя Парижъ охотно доставляетъ тѣмъ, кто достаточно богатъ, чтобы заплатить за нихъ. Таланты и красота снискали ему большой успѣхъ у женщинъ, которыхъ онъ любилъ коллективно, какъ и подобало въ его возрастѣ, не отдавая ни одной изъ нихъ предпочтенія. Кромѣ женщинъ, онъ любилъ еще музыку и поэзію, которыми занимался съ дѣтства; въ этой области ему казалось болѣе труднымъ добиться успѣха, чѣмъ у женщинъ, такъ какъ природа избавила его отъ тѣхъ затрудненій, которыя любятъ побѣждать мужчины. Подобно многимъ, у него была двойственная натура: онъ легко увлекался прелестями роскоши, безъ которой не могъ обойтись, и предпочиталъ общество знатныхъ, хотя отвергалъ ихъ въ своихъ убѣжденіяхъ. Часто въ немъ взгляды артиста и поэта противорѣчили чувствамъ и привычкамъ милліонера-аристократа, но онъ мирился съ этой безсмыслицей, встрѣчая ее у большей части парижанъ, либераловъ ради своихъ выгодъ, но аристократовъ въ душѣ. Поэтому онъ не безъ сильнаго безпокойства 31 декабря 1830 года, въ оттепель, пѣшкомъ сталъ преслѣдовать женщину, которой нарядъ доказывалъ ея полную, глубокую, закоренѣлую нищету; эта женщина не была красивѣй тѣхъ, которыхъ онъ видѣлъ каждый вечеръ въ театрѣ Буффъ или Оперѣ и, конечно, не моложе госпожи Манервилль, назначившей ему свиданіе на этотъ день. По во взглядѣ черныхъ глазъ этой незнакомки, нѣжныхъ и въ то же время суровыхъ, глубокихъ и быстрыхъ, было столько скрытыхъ страданій и страсти, что онъ невольно заинтересовался ею. Она вся вспыхнула, когда при выходѣ изъ магазина, въ которомъ она скрывалась четверть часа, ея глаза встрѣтились съ глазами миланца, ожидавшаго ее въ нѣсколькихъ шагахъ! Вслѣдствіе столькихъ препятствій графъ испыталъ то сильное искушеніе, которое не имѣетъ названія ни на одномъ языкѣ, даже на языкѣ оргій, и началъ преслѣдовать женщину, какъ истый парижанинъ. По дорогѣ, обгоняя ее или слѣдуя за ней, онъ разсматривалъ во всѣхъ подробностяхъ ея лицо и фигуру, желая прогнать глупое безумное желаніе, такъ внезапно зародившееся въ немъ. Вскорѣ онъ почувствовалъ при этомъ наблюденіи еще болѣе сильное удовольствіе, чѣмъ онъ испытывалъ наканунѣ, любуясь безукоризненными формами любимой женщины. Иногда незнакомка, опустивъ голову, тайкомъ бросала на него взглядъ и, видя, что ее продолжаютъ преслѣдовать, ускоряла шаги, какъ бы желая убѣжать. Тѣмъ не менѣе, когда движеніе экипажей или какой-нибудь другой случай приближали Андреа къ ней, онъ замѣчалъ, что она смирялась подъ его взглядами, причемъ черты ея не выражали ни малѣйшей досады. Эти вѣрные знаки волненія разожгли до послѣдней степени его пылкую фантазію и заставили дойти до улицы Фруадманто, гдѣ, послѣ многочисленныхъ поворотовъ, незнакомка быстро исчезла, думая, что скрыла свой слѣдъ отъ иностранца, очень удивленнаго такой уловкой. Была уже ночь. Двѣ нарумяненныя женщины, пившія черносмородинную наливку на прилавкѣ бакалейщика, увидѣли молодую женщину и окликнули ее. Она остановилась на порогѣ, отвѣтила благодарностью на обращенное къ ней дружеское привѣтствіе и продолжала свой путь. Андреа, шедшій позади ея, видѣлъ, какъ она вошла въ одинъ изъ самыхъ темныхъ переулковъ, названія котораго онъ не зналъ. Отталкивающій видъ дома, въ которомъ жила героиня его романа, вызывалъ у него отвращеніе. Отступивъ на шагъ, чтобы разсмотрѣть мѣстность, онъ очутился около человѣка подозрительной наружности и попросилъ у него объясненій. Человѣкъ, державшій въ правой рукѣ сучковатую палку, уперся лѣвой рукой въ бокъ и отвѣтилъ однимъ словомъ: "Шутъ!" Но, смѣривъ съ ногъ до головы итальянца, на котораго падалъ свѣтъ фонаря, онъ придалъ лицу вкрадчивое выраженіе.
-- О, извините, сударь,-- продолжалъ онъ, сразу мѣняя тонъ,-- тамъ есть также ресторанъ, нѣчто вродѣ столовой съ очень дурной кухней, но гдѣ въ супъ кладется сыръ. Можетъ быть, вы и ищете эту харчевню, такъ какъ по вашему костюму замѣтно, что вы итальянецъ, а итальянцы очень любятъ бархатъ и сыръ. Если, сударь, вы пожелаете, чтобы я указалъ вамъ лучшій ресторанъ, то въ двухъ шагахъ отсюда живетъ моя тетка, которая очень любитъ иностранцевъ.
Андреа закрылся плащемъ до ушей и бросился прочь, почувствовавъ отвращеніе къ этой скверной личности, одежда и жесты которой соотвѣтствовали позорному дому, куда вошла незнакомка. Онъ съ наслажденіемъ увидѣлъ вновь свою роскошную, удобную квартиру и провелъ вечеръ у маркизы д'Эспардъ, чтобы изгладить впечатлѣніе фантазіи, такъ жестоко преслѣдовавшей его въ продолженіе дня. Между тѣмъ, когда онъ легъ, его мысли сосредоточились, какъ это всегда бываетъ ночью, и онъ вспомнилъ снова дневное приключеніе еще яснѣй и съ большею живостью, чѣмъ оно было въ дѣйствительности. Незнакомка опять шла впереди его; иногда переходя черезъ водостоки, она поднимала платье, открывая стройную ножку; ея бедра вздрагивали на каждомъ шагу. Андреа хотѣлъ снова съ ней заговорить и не смѣлъ. Потомъ онъ видѣлъ, какъ она вошла въ темный переулокъ, въ которомъ исчезла, и сталъ упрекать себя, что не послѣдовалъ за нею. "Потому что,--думалъ онъ,-- она любитъ меня, если избѣгаетъ и хочетъ скрыть свои слѣды: у подобнаго рода женщинъ сопротивленіе служитъ доказательствомъ любви. Если бы я пошелъ дальше, я, можетъ быть, почувствовалъ бы отвращеніе и спалъ бы теперь спокойно". Графъ имѣлъ привычку анализировать самыя сильныя изъ своихъ ощущеній, какъ это невольно дѣлаютъ люди, у которыхъ умъ и сердце уравновѣшены. Онъ удивлялся, что незнакомка съ улицы Фруадманто представлялась ему не въ блескѣ видѣній, но въ неприглядной дѣйствительности. А между тѣмъ, если бы его фантазія лишила ее нищеты, обаяніе исчезло бы: онъ желалъ и любилъ ее съ ея грязными чулками, стоптанными башмаками и шляпой изъ рисовой соломы. Онъ хотѣлъ любить ее въ томъ домѣ, въ который она вошла! "Неужели я увлекаюсь порокомъ?-- думалъ онъ испуганно.-- Я не дожилъ еще до этого, мнѣ только двадцать три года, я не похожъ на пресыщеннаго жизнью старика". Но настойчивое желаніе, отъ котораго онъ не могъ отдѣлаться, немного разувѣрило его. Эта странная борьба, это размышленіе, эта внезапная любовь, конечно, удивятъ человѣка, привыкшаго къ парижской жизни, но не надо забывать, что графъ Андреа Маркосини не былъ французомъ.
Воспитанный двумя аббатами, которые, по приказанію отца, набожнаго старика, рѣдко покидали его, Андреа подобно многимъ другимъ не влюблялся одиннадцати лѣтъ въ свою кузину, не увлекалъ горничныхъ своей матери и не посѣщалъ коллегіи. Наконецъ, онъ только нѣсколько лѣтъ прожилъ въ Парижѣ и поэтому былъ доступенъ внезапнымъ сильнымъ впечатлѣніямъ, противъ которыхъ французскіе нравы и воспитаніе служатъ такой вѣрной защитой. На югѣ сильныя страсти часто рождаются мгновенно. Одинъ гасконскій дворянинъ старался уменьшить свою чувствительность и, благодаря долгимъ размышленіямъ, усвоилъ себѣ тысячу средствъ противъ внезапной апоплексіи ума и сердца. Онъ совѣтовалъ графу предаваться оргіямъ, по крайней мѣрѣ, одинъ разъ въ мѣсяцъ, чтобы умѣрить свое сердечное волненіе, которое безъ такихъ предосторожностей могло проявляться очень некстати. Андреа вспомнилъ этотъ совѣтъ: "Итакъ, рѣшилъ онъ, я начну съ завтрашняго дня, съ перваго января".