-- Бѣдный,-- произнесла г-жа Рагонъ, растроганная искренней печалью Цезаря,-- ему тяжело въ нашемъ обществѣ. Но какъ онъ, обрадуется позже!
-- Онъ полонъ раскаянія, хотя не имѣетъ вины за собой,-- замѣтилъ аббатъ Лоро.
-- Несчастье только возвысило его въ глазахъ всѣхъ,-- добавилъ судья.
Забвеніе доступно не всѣмъ. Только люди дѣятельные и твердые духомъ умѣютъ забывать несчастье, забывать, подобно природѣ, которая не знаетъ совсѣмъ прошлаго и безпрерывно возобновляетъ свою таинственную, безконечную работу. Существа слабыя, какъ Бирото, не разстаются съ горемъ, носятся съ нимъ даже тогда, когда отъ него осталось только воспоминаніе, и этимъ истощаютъ весь свой запасъ душевныхъ силъ.
Не успѣли обѣ парочки дойти до лѣса, какъ настроеніе Цезаря уже измѣнилось: прелесть весенняго дня, красота окружавшей природы, свѣжесть первой зелени, нахлынувшія воспоминанія о лучшемъ изъ дней своей молодости прогнали мрачное облако съ его лица. Глаза его заблестѣли, и онъ съ чувствомъ прижалъ въ сердцу руку жены.
-- Наконецъ-то, бѣдняжка мой Цезарь, вижу я тебя опять такимъ, какъ прежде,-- сказала Констанція мужу.-- Мы ведемъ такую жизнь, что, право, намъ не грѣшно иной разъ доставить себѣ небольшое удовольствіе.
-- Да развѣ я могу веселиться?-- отвѣтилъ Цезарь.-- Ахъ, Констанція, я все потерялъ, все, кромѣ твоей любви. Я лишился даже увѣренности въ самомъ себѣ; у меня нѣтъ прежнихъ силъ; я молю только Бога, чтобъ мнѣ не умереть, не расплатившись съ долгами. Ты, дорогая моя, имѣешь право быть веселой: ты ни въ чемъ не виновата, ты все предвидѣла. Я одинъ изъ насъ троихъ виновникъ несчастья!.. Полтора года тому назадъ на моемъ роковомъ балу я любовался тобой, Констанція: ты была, кажется, еще прекраснѣе, чѣмъ въ молодости, чѣмъ въ тотъ день, когда мы гуляли здѣсь вдвоемъ, какъ теперь Цезарина съ Ансельмомъ... О вотъ я самъ сгубилъ твою красоту, которой такъ гордился. Но теперь я люблю тебя еще больше: я знаю тебя лучше... Дорогая моя,-- сказалъ онъ съ такимъ чувствомъ, которое глубоко тронуло Констанцію,-- мнѣ было бы легче, еслибъ ты упрекала меня; ты слишкомъ добра ко мнѣ.
-- Теперь только я вполнѣ оцѣнила тебя,-- отвѣтила Констанція.-- Я не подозрѣвала, что послѣ двадцати лѣтъ замужества можно любить мужа еще больше, чѣмъ прежде.
Эти слова заставили Цезаря забыть на время свое горе; почти веселымъ подошелъ онъ къ дереву, подъ которымъ когда-то признался въ любви Констанціи (оно уцѣлѣло случайно), и сѣлъ тутъ вмѣстѣ съ женой. Передъ ними на лужайкѣ находились Цезарина и Ансельмъ: влюбленные, сами того не замѣчая, кружили по этой лужайкѣ, воображая, должно быть, что идутъ все впередъ.
-- Неужели вы думаете, мадемуазель Цезарина,-- говорилъ Ансельмъ,-- что я такъ низокъ и корыстолюбивъ, что воспользуюсь частью вашего батюшки въ барышахъ отъ "Huile Céphalique"? Хоть я и купилъ его часть, я ее храню для него; я откладываю половину всей прибыли. Объ его деньгахъ я забочусь больше, чѣмъ о своихъ собственныхъ; весь рискъ я беру на свой страхъ. Вашъ батюшка сказалъ, что свадьба наша не состоится, пока его банкротство не будетъ уничтожено; вотъ я и стараюсь изо всѣхъ силъ, чтобъ день этотъ скорѣе насталъ.