Переводъ М. А. Коноплевой.
Посвящается Жану Струнцъ.
Дорогой Струнцъ, съ моей стороны было бы неблагодарностью не упомянуть вашего имени въ одномъ изъ двухъ произведеній, которыхъ я не въ состояніи былъ бы окончить безъ вашей любезности, терпѣнія и заботъ. Примите же мою благодарность за то мужество, съ которымъ вы, можетъ быть, безполезно старались посвятить меня въ тайны музыкальной науки. Вы всегда объясняли мнѣ, сколько тяжелаго труда скрываетъ геній въ тѣхъ поэмахъ, которыя служатъ для насъ источникомъ высшихъ наслажденій. Не одинъ разъ вы доставляли мнѣ случай весело посмѣяться надъ какимъ-нибудь воображаемымъ знатокомъ. Нѣкоторые считаютъ меня невѣждой, не подозрѣвая ни совѣтовъ, которыми я обязанъ одному изъ лучшихъ музыкальныхъ критиковъ, ни вашей любезной помощи. Можетъ быть, я былъ самымъ нескромнымъ изъ секретарей? Если это такъ, то я, конечно, самъ того не зная, показался вамъ измѣнникомъ, но тѣмъ не менѣе я все-таки хочу считать себя однимъ изъ вашихъ друзей.
Венеціанская аристократія, какъ это признано людьми знающими, считается первой въ Европѣ. Золотая книга существовала тамъ еще до Крестовыхъ походовъ. Въ то время Венеція представляла изъ себя остатки императорскаго и христіанскаго Рима; она скрывалась въ волнахъ отъ всесильныхъ варваровъ и господствовала надъ политическимъ и коммерческимъ міромъ. Въ настоящее время эта аристократія, за немногими исключеніями, совершенно разорена. Среди гондольеровъ, перевозящихъ англичанъ, встрѣчаются потомки дожей, родъ которыхъ старше королевскаго. На мосту, подъ которымъ проѣзжаетъ ваша гондола, вы можете увидѣть прелестную молодую дѣвушку, одѣтую въ лохмотья и принадлежащую, можетъ быть, къ одной изъ самыхъ знатныхъ патриціанскихъ фамилій. Когда аристократическое населеніе доходитъ до такого состоянія, въ немъ всегда можно встрѣтить странные характеры: неудивительно, что въ пеплѣ блестятъ иногда искры. Моею цѣлью было оправдать странности дѣйствующихъ лицъ этого разсказа, поэтому мои размышленія о Венеціи не пойдутъ далѣе: ничего нѣтъ скучнѣй повторенія того, что твердили всѣ, начиная съ великихъ поэтовъ и кончая мелкими путешественниками.
Интересъ разсказа требовалъ только упоминанія о живыхъ контрастахъ въ человѣческомъ существованіи: величіе и нищета встрѣчаются въ этомъ городѣ, какъ и вездѣ. Аристократы въ Венеціи и въ Генуѣ, также какъ это было прежде въ Польшѣ, не носили титуловъ. Имена Квирини, Доріа, Бриньоле, Маросини, Мочениго, Фіески, Корнаро, Спиннола удовлетворяли самыхъ требовательныхъ гордецовъ. Но все мѣняется и теперь многія фамиліи носятъ титулы. Тѣмъ не менѣе даже въ то время, когда всѣ благородные республиканцы были равны, въ Генуѣ существовалъ титулъ князей, принадлежавшій роду Дорія, которые владѣли Амальфи. Подобный же титулъ существовалъ въ Венеціи и считался законнымъ послѣ того, какъ долго принадлежалъ Факино Кане, принцу Варезе. Гримальди, сдѣлавшіеся правителями, овладѣли Монако гораздо позднѣй. Послѣдній представитель старшей линіи дома Кане исчезъ изъ Венеціи за тридцать лѣтъ до паденія республики, обвиненный въ тяжкихъ преступленіяхъ. Кане Мемми, къ которымъ перешло номинальное главенство, впали въ нищету во время рокового періода отъ 1796 до 1814 года. Въ двадцатыхъ годахъ этого вѣка послѣднимъ представителемъ ихъ рода былъ красивый молодой человѣкъ, по имени Эмиліо, обладатель дворца, считавшагося однимъ изъ лучшихъ украшеній канала Grande. Этотъ сынъ прекрасной Венеціи не имѣлъ другого состоянія, кромѣ безполезнаго дворца и тысячи пятисотъ ливровъ годового дохода съ загороднаго дома,-- всего, что осталось отъ прежнихъ владѣній его рода. Остальное было продано австрійскому правительству. Этотъ пожизненный доходъ избавлялъ Эмиліо отъ унизительной необходимости получать, подобно многимъ благороднымъ, ежедневныя двадцать су, выговоренныя Австріи въ трактатѣ объ уступкѣ Венеціи.
Въ началѣ зимы этотъ молодой аристократъ находился еще у герцогини Катанео на ея виллѣ, расположенной у подножія Тирольскихъ Альповъ. Этотъ домъ, построенный Палладіо для фамиліи Піеполо, представлялъ четыреугольный павильонъ въ самомъ выдержанномъ стилѣ, съ парадной лѣстницей, мраморными портиками вдоль фасадовъ и перистилями, своды которыхъ были покрыты фресками. Голубой фонъ съ многочисленными орнаментами и летающими прелестными фигурами прекрасно гармонировалъ съ зданіемъ и придавалъ ему ту пріятную для глаза легкость съ которой женщины носятъ на головѣ прическу. Вообще павильонъ имѣлъ отпечатокъ того изящества и благородства, которыми отличается венеціанская прокураторія на Піацеттѣ. Оштукатуренныя и покрытыя живописью, стѣны поддерживали въ комнатахъ пріятную прохладу, а наружныя галереи, украшенныя фресками, предохраняли отъ сильнаго свѣта. Вездѣ были венеціанскіе полы, на которыхъ вырѣзанные кусочки мрамора обращаются въ неувядаемые цвѣты. Мебель, какъ во всѣхъ итальянскихъ дворцахъ, была покрыта прекрасными шелковыми матеріями; на стѣнахъ висѣли рѣдкія картины. Нѣкоторыя изъ нихъ принадлежали кисти знаменитаго генуэзскаго священника, называемаго "il Capucino", другія -- Леонардо да-Винчи, Карло Дольчи, Тинторетто и Тиціана. Садъ, расположенный террасами, былъ полонъ чудесъ; тутъ были искусственные гроты, потребовавшіе страшныхъ трудовъ волшебныя террасы, прозрачные бассейны съ золотыми рыбками, рощи, въ которыхъ высокіе кипарисы, ели и маслины были искусно перемѣшаны съ лаврами, миртами и апельсиновыми деревьями. Всѣ преимущества англійскихъ парковъ должны были исчезнуть передъ этими развѣсистыми деревьями, стройными тисами, изящными произведеніями искусствъ и роскошною природою. По мраморнымъ ступенямъ фонтановъ тихо струилась вода, напоминая безконечный шарфъ, уносимый вѣтромъ. Цинковыя позолоченныя статуи украшали таинственные гроты. Замокъ красиво возвышался у подножія Альпъ и казался издали кружевомъ. Камень, бронза, природа, поэтическая роскошь располагали къ мечтательности и служили прекрасной обстановкой для любви герцогини и красиваго молодого человѣка, который самъ казался созданіемъ поэзіи, далекимъ отъ грубой дѣйствительности. Всякій поклонникъ поэзіи, конечно, пожелалъ бы увидѣть на ступеняхъ роскошной лѣсницы негра въ красной одеждѣ, держащаго въ одной рукѣ зонтикъ надъ головой герцогини, а въ другой ея шлейфъ въ то время, когда она слушала Эмиліо Мемми. И самъ венеціанецъ много бы выигралъ въ одеждѣ одного изъ сенаторовъ, изображенныхъ Тиціаномъ. Увы, въ этомъ фантастическомъ дворцѣ герцогиня Катанео подчинялась законамъ парижскихъ модистокъ. На ней было муслиновое платье, соломенная шляпа, красивые башмаки и такіе тонкіе чулки, что, казалось, легкое дуновеніе вѣтра могло ихъ унести. На ея плечи была накинута черная кружевная шаль. Но она сумѣла итальянизировать французскій костюмъ и носила его съ той свободой, которой никогда, не поймутъ перетянутыя, какъ осы, француженки. Послѣднія обращаютъ много вниманія на юбки, итальянки же о нихъ почти не думаютъ. Вѣря въ силу страсти, священной для нихъ такъ же, какъ и для другихъ, онѣ мало придаютъ значенія костюмамъ.
Въ одиннадцать часовъ утра, возвратясь послѣ прогулки, герцогиня Катанео лежала на кушеткѣ около стола, на которомъ видны были остатки завтрака. Рядомъ на креслѣ сидѣлъ очарованный Эмиліо и смотрѣлъ на герцогиню, держа ея руку въ своихъ рукахъ. Имъ не надо было спрашивать, любили ли они другъ друга, не надо было читать въ книгѣ, подобно Павлу и Франсуазѣ; напротивъ, Эмиліо не смѣлъ сказать: "Прочтемте!" При взглядѣ этихъ глубокихъ зеленоватыхъ съ золотистымъ отливомъ глазъ, блескъ которыхъ напоминалъ тихое сіяніе звѣздъ, онъ испытывалъ нервное томленіе, вызывавшее сладостную истому. Иногда для него достаточно было увидѣть ея прелестную головку, роскошные черные волосы, сжатые золотымъ обручемъ и спускавшіеся блестящими прядями по обѣимъ сторонамъ высокаго лба, чтобы почувствовать, какъ кровь быстро приливала къ сердцу, готовому разорваться. По какимъ-то необъяснимымъ нравственнымъ причинамъ его душа, казалось, переселялась въ эту женщину при малѣйшемъ звукѣ ея голоса, такъ глубоко волновавшемъ его. Если даже не особенно красивая женщина кажется въ уединенія прекраснѣе тому, кто за ней наблюдаетъ, то необыкновенная красота герцогини могла взволновать и поразить юношу съ отзывчивой, молодой душой.
Массимилла, вышедшая замужъ за сицилійскаго герцога Катанео, принадлежала къ флорентійскому роду Дони. Съ помощью этого брака ея старая мать надѣялась сдѣлать ее богатой и счастливой. Она думала, что по выходѣ изъ монастыря, вступая въ новую жизнь и подчиняясь законамъ любви, ея дочь отдастся сердечной склонности и, такимъ образомъ, достигнетъ того, чего желаетъ каждая итальянка. Но Массимилла прониклась въ монастырѣ духомъ религіи и, давъ передъ алтаремъ клятву герцогу Катанео, рѣшила быть ему честной женой. Это оказалось невозможнымъ. Катанео, желавшій только жениться на графинѣ, находилъ глупыми обязанности мужа. Когда Массимилла стала жаловаться на его холодность, онъ спокойно посовѣтовалъ ей поискать "primo cavalière sevrante" и даже предложилъ ей представить нѣсколькихъ на выборъ. Герцогиня заплакала, а мужъ окончательно покинулъ ее. Массимилла стала присматриваться къ обществу, которое окружало ее, ѣздила съ матерью въ театръ Нерголя, въ салоны дипломатовъ, всюду, гдѣ можно было встрѣтить молодыхъ людей. Она не нашла никого, кто бы понравился ей, и отправилась путешествовать. Въ это время умерла ея мать. По окончаніи траура она пріѣхала въ Венецію и видѣла въ театрѣ Эмиліо, который, проходя мимо ложи, обмѣнялся съ ней взглядомъ. Этимъ было все сказано. Венеціанецъ почувствовалъ себя пораженнымъ, а въ ушахъ герцогини прозвучалъ голосъ: "Вотъ онъ!" Осторожные, наученные опытомъ люди постарались бы узнать и понять другъ друга, но характеры этихъ молодыхъ любовниковъ были такъ сходны, что достаточно было одной встрѣчи, чтобы имъ все стало понятно. Массимилла тотчасъ же сдѣлалась венеціанкой и купила дворецъ, который нанимала на Канареджіо. Потомъ, не зная, на что употребить свои доходы, она купила загородную виллу Ривальто, гдѣ теперь находилась. Вульпато представила герцогинѣ Катанео Эмиліо, который въ продолженіе всей зимы почтительно являлся въ ея ложу. Трудно было встрѣтить чувство, болѣе сильное и болѣе застѣнчивое въ своихъ выраженіяхъ. Влюбленные дрожали другъ передъ другомъ. Массимиллѣ было чуждо кокетство. Занятая бесѣдой, улыбками, она любовалась молодымъ венеціанцемъ, его продолговатымъ лицомъ, тонкимъ, прямымъ носомъ, черными глазами и благороднымъ лбомъ. Несмотря на выказанное предпочтеніе, онъ пришелъ къ ней только черезъ три мѣсяца послѣ перваго знакомства. Наступило лѣто. Массимилла выразила сожалѣніе, что ей приходилось одной ѣхать въ Ривальто. Счастливый и взволнованный предстоящимъ уединеніемъ, Эмиліо отправился съ Массимиллой на виллу. Они жили тамъ около полугода.
Въ двадцать лѣтъ Массимилла не могла еще, несмотря на свою любовь, отказаться безъ угрызеній совѣсти отъ своихъ религіозныхъ убѣжденій; но она медленно заглушала ихъ и желала любви въ ту минуту, когда Эмиліо держалъ ея прелестную, длинную, руку съ розоватыми ногтями, смотря на которые можно было подумать, что герцогиня получала изъ Азіи розовую краску, употребляемую женами султана. Неизвѣстное Массимиллѣ горе, заставлявшее страдать Эмиліо, препятствовало ихъ счастію. Несмотря на свою молодость, Массимилла отличалась величественностью Юноны, единственной богини, которой миѳологія не приписывала любовника, тогда какъ даже цѣломудренная Діана любила и была любима. Одинъ только Юпитеръ не робѣлъ передъ своей божественной супругой, которой подражаютъ многія англійскія лэди. Эмиліо ставилъ свою возлюбленную слишкомъ высоко, чтобы желать ея взаимности. Можетъ быть, черезъ годъ, онъ не былъ бы болѣе жертвой этой благородной страсти, которую испытываютъ только юноши и старики. Благодаря пылкой, чистой любви молодого человѣка, герцогиня была ему такъ же далека, какъ и своему беззаботному холодному мужу. Чувствуя себя любимой и счастливой, Массимилла наслаждалась желаніемъ и не думала о развязкѣ. Между тѣмъ ея возлюбленный былъ несчастливъ, несмотря на то, что она любила его и часто чувствовала себя на "краю пропасти", какъ говорятъ женщины. Онъ могъ только срывать цвѣты любви и сдерживать въ сердцѣ порывы, которые не смѣлъ выражать. Они гуляли все утро, повторяя гимнъ любви, который напѣвали кругомъ скрывавшіяся въ листвѣ птицы. Положеніе молодого человѣка можно было сравнить съ херувимами, которымъ художникъ даеіъ только голову и крылья. По возвращеніи съ прогулки онъ почувствовалъ себя такъ сильно влюбленнымъ, что усомнился въ полной преданности герцогини и заставилъ, наконецъ, ее спросить: "Какъ же ты хочешь, чтобы я доказала тебѣ мою любовь?" Она сказала эти слова съ такимъ царственнымъ величіемъ, что Мемми въ отвѣтъ сталъ съ жаромъ покрывать поцѣлуями ея прелестную руку. Внезапно почувствовавъ злобу противъ самого себя, онъ всталъ и покинулъ Массимиллу. Герцогиня осталась на софѣ въ прежней беззаботной позѣ, но слезы навернулись на ея глазахъ, при мысли, что она несмотря на свою молодость и красоту, могла не понравиться Эмиліо. Съ своей стороны, бѣдный Мемми терялъ голову, гуляя по саду. Въ это же время слуга искалъ молодого венеціанца чтобы передать ему только-что полученное письмо.
Его единственный другъ Марко Вендрамини, имя котораго на венеціанскомъ діалектѣ произносилось просто Вендраминъ, сообщалъ ему, что Марко Фачино Кане, принцъ де-Варезе, умеръ въ одной изъ парижскихъ больницъ. Такимъ образомъ, Кане Мемми становились принцами де-Варезе. Въ глазахъ обоихъ друзей этотъ титулъ безъ денегъ ничего не значилъ, и Вендрамини передавалъ Эмиліо о пріемѣ въ театръ Фениче извѣстнаго тенора Дженовезе и знаменитой Тинти, какъ о новости гораздо болѣе интересной. Не окончивъ чтенія письма, смявъ и сунувъ его въ карманъ, Эмиліо побѣжалъ сообщить Массимиллѣ объ этой важной новости, позабывъ о своемъ геральдическомъ наслѣдіи. Герцогиня не знала странной исторіи Тинти, возбуждавшей особенный интересъ въ Италіи. Эмиліо разсказалъ ей все въ нѣсколькихъ словахъ. Эта знаменитая пѣвица была когда-то служанкой въ гостинницѣ. Ея чудный голосъ поразилъ одного путешественника, богатаго сицилійскаго дворянина. Красота двѣнадцатилѣтней дѣвочки не уступала ея голосу. Богачъ воспиталъ ее такъ же, какъ Людовикъ XV воспиталъ дѣвицу де-Романъ. Онъ терпѣливо ждалъ, пока ея голосъ развивался подъ руководствомъ извѣстнаго профессора. Тинти дебютировала въ прошломъ году и покорила три самыя требовательныя столицы Италіи.