-- Я увѣрена, что этотъ сицилійскій богачъ не мой мужъ,-- сказала герцогиня.
Тотчасъ же были заказаны лошади, и герцогиня Катанео отправилась въ Венецію, чтобы присутствовать на открытіи зимняго сезона. Такимъ образомъ, въ теплый ноябрьскій вечеръ новый принцъ Варезе переѣзжалъ въ гондолѣ черезъ лагуну Местре мимо столбовъ, окрашенныхъ въ австрійскій національный цвѣтъ и указывавшихъ дорогу въ таможню. Слѣдя глазами за скользившей по морю и за управляемой ливрейнымъ лакеемъ гондолой Катанео, бѣдный Эмиліо не могъ удержаться отъ грустныхъ размышленій о новомъ титулѣ при взглядѣ на своего стараго гондольера, служившаго еще его отцу въ лучшія времена Венеціи.
"Какая насмѣшка судьбы! Быть принцемъ и имѣть тысячу пятьсотъ франковъ годового дохода! Обладать однимъ изъ лучшихъ дворцовъ въ мірѣ и не имѣть права, благодаря договору съ Австріей, располагать его мраморомъ, живописью и скульптурой! Жить въ зданіи, однѣ сваи котораго оцѣнены въ милліонъ, и не имѣть мебели! Быть хозяиномъ богатой картинной галереи, помѣщаться въ комнатѣ съ фризами въ арабскомъ стилѣ, сдѣланными изъ мрамора, который еще во времена римскаго владычества привезъ какой-то Месиміусъ изъ покоренной имъ Морей, смотрѣть въ великолѣпныхъ церквахъ Венеціи на скульптурныя изъ драгоцѣннаго мрамора могилы предковъ, устроенныя въ часовняхъ, стѣны которыхъ были покрыты живописью Тиціана, Тинторетто, Пальма, Беллини, Павла Веронезе и не смѣть продать въ Англію статую какого-нибудь Мемми, чтобы доставить пропитаніе принцу Варезе! Знаменитый теноръ Дженовезе въ одинъ годъ заработаетъ своими руладами капиталъ, достаточный для счастливаго существованія потомка Мемміусовъ, римскихъ сенаторовъ, родъ которыхъ былъ такимъ же древнимъ, какъ родъ Цезаря и Суллы. Дженовезе можетъ курить лучшій табакъ, а принцъ Варезе не можетъ пріобрѣсти порядочныхъ сигаръ!"
И онъ бросилъ окурокъ своей сигары въ море. Принцъ Варезе куритъ сигары Катанео, къ ногамъ которой онъ хотѣлъ бы положить всѣ сокровища міра! Герцогиня слѣдила за его капризами и была счастлива, когда могла удовлетворить ихъ. Приходилось ѣсть одинъ разъ въ день, такъ какъ деньги тратились на одежду и театръ. Кромѣ того, онъ долженъ былъ откладывать сто франковъ въ годъ для стараго гондольера, который, служа ему за эту плату, питался однимъ рисомъ. Надо еще было платить за утренній черный кофе, который онъ пилъ въ кафе Флоріани, надѣясь ускорить этимъ смерть. Въ этомъ отношеніи, онъ слѣдовалъ примѣру Веидрамина, который разсчитывалъ на то же, употребляя опіумъ.
"И я принцъ!" Съ этими послѣдними словами Эмиліо Мемми бросилъ недочитанное письмо Марко Вендрамини въ лагуну, по которой оно поплыло, какъ бумажная лодочка, спущенная ребенкомъ.
"Но вѣдь мнѣ только двадцать три года,-- продолжалъ онъ разсуждать самъ съ собой,-- я лучше, чѣмъ подагрикъ лордъ Веллингтонъ, чѣмъ паралитикъ регентъ, чѣмъ члены австрійскаго дома, подверженные страшной болѣзни, чѣмъ французскій король..." Но при мысли о французскомъ королѣ лобъ Эмиліо нахмурился, блѣдное, какъ слоновая кость, лицо пожелтѣло, и слезы выступили на его черныхъ глазахъ. Онъ провелъ рукой, достойной кисти Тиціана, по темнымъ густымъ волосамъ и сталъ снова смотрѣть на гондолу Катанео.
"Насмѣшка судьбы надо мной замѣтна даже въ моей любви,-- думалъ онъ.-- Мое сердце и умъ полны сокровищъ, о которыхъ она не знаетъ; притомъ Массимилла флорентинка и навѣрно покинетъ меня. Я остаюсь безмолвнымъ въ то время, какъ ея взглядъ возбуждаетъ во мнѣ самыя высокія чувства. Когда я смотрю на ея гондолу на разстояніи нѣсколькихъ сотъ метровъ, я чувствую, что мое сердце пылаетъ. Невѣдомая сила поражаетъ мои нервы, туманитъ взоръ, свѣтъ мнѣ кажется такимъ же краснымъ, какъ въ Ривальто, гдѣ онъ проникалъ сквозь красныя шелковыя занавѣси, въ тѣ минуты, когда я любовался Массимиллой, мечтательной и улыбавшейся, какъ Монна Лиза Леонардо. Или я покончу свое знатное существованіе выстрѣломъ изъ пистолета, или послѣдую совѣту стараго Карманьолы: сдѣлаюсь матросомъ, пиратомъ и буду ждать, пока меня повѣсятъ".
Принцъ взялъ новую сигару и сталъ слѣдить за кольцами дыма, какъ бы желая увидѣть въ ихъ причудливыхъ изгибахъ повтореніе своей послѣдней мысли. Вдалекѣ онъ различалъ уже верхушки мавританскихъ орнаментовъ своего дворца. Эмиліо снова сталъ грустенъ. Гондола герцогини исчезла въ Канаредджіо. Фантазіи о романической, полной опасностей жизни, которой должна была окончиться его любовь, исчезла вмѣстѣ съ дымомъ сигары. Гондола герцогини не указывала ему болѣе путь, и онъ увидѣлъ настоящее такимъ, какимъ оно было. Ему вспомнился мрачный замокъ, титулъ безъ денегъ, его собственное духовное безсиліе, сердце, полное любви и безчувственное тѣло,-- тысячи самыхъ безнадежныхъ контрастовъ. Несчастный оплакивалъ старую Венецію еще съ большею горечью, чѣмъ Вендрамини. Глубокая взаимная печаль и одинокая судьба породили тѣсную дружбу между этими молодыми людьми, представителями двухъ знаменитыхъ фамилій. Эмиліо преслѣдовала мысль о тѣхъ дняхъ, когда всѣ окна дворца Мемми сіяли огнями, а звуки музыки далеко разносились по волнамъ Адріатическаго моря; когда къ сваямъ привязывались сотни гондолъ, когда при входѣ, омываемомъ волнами, тѣснилась толпа знатныхъ республиканцевъ и изящныхъ масокъ; когда салоны были полны гостей, а большой парадный залъ съ висячими галереями, оглашаемый музыкой и веселымъ смѣхомъ, казалось, вмѣщалъ все населеніе Венеціи. Въ продолженіе цѣлыхъ столѣтій лучшіе мастера работали надъ бронзовыми канделябрами съ тысячами свѣчой и подставками для узкихъ или низкихъ и широкихъ вазъ, купленныхъ въ Китаѣ. Изъ всѣхъ странъ добывались матеріалы для убранства стѣнъ и потолковъ, поражавшихъ своею роскошью. Въ настоящее время стѣны, лишенныя дорогихъ тканей и потемнѣвшіе потолки, безмолвствовали и, казалось, проливали слезы. Не видно было ни турецкихъ ковровъ, ни убранныхъ цвѣтами люстръ, ни статуй, ни картинъ, ни веселья, ни даже денегъ, этого великаго орудія веселой жизни! Богатство и значеніе Венеціи, этого средневѣковаго Лондона, падало съ каждымъ камнемъ, съ каждымъ поколѣніемъ. Зловѣщая зелень, ласкаемая волной въ подводной части дворцовыхъ стѣнъ, казалась всякому принцу черной полосой, которой сама природа предвѣщала смерть. Наконецъ, великій англійскій поэтъ пропѣлъ Венеціи стансы De profundis (молитва надъ умершими). Англійская поэзія, брошенная въ лицо Венеціи, которая была колыбелью поэзіи Италіи!.. Какое униженіе для несчастнаго города!..
Судите по этому объ удивленіи молодого человѣка, погруженнаго въ подобныя мысли, въ ту минуту, когда Карманьола воскликнулъ:
-- Ваша свѣтлость, или дворецъ горитъ, или туда вернулись дожи! Въ окнахъ верхней галереи виденъ свѣтъ!