Принцъ Эмиліо подумалъ, что его сонъ осуществился по мановенію волшебнаго жезла. При наступавшей темнотѣ старый гондольеръ, причаливъ къ первой ступени, могъ высадить молодого человѣка незамѣчечнымъ слугами, толпившимися на лѣстницѣ, какъ пчелы при входѣ въ улей. Эмиліо прошелъ по галереѣ, изъ которой поднималась прекрасная венеціанская лѣстница, и быстро вбѣжалъ по ней, чтобы узнать о причинѣ такого страннаго событія. Цѣлая толпа рабочихъ торопливо оканчивала убранство дворца. Первый этажъ, достойный прежней богатой Венеціи, представлялъ блескъ и роскошь, о которой только-что мечталъ Эмиліо. Великолѣпіе, достойное королевскаго дворца, замѣчалось въ малѣйшихъ подробностяхъ. Эмиліо шелъ, удивляясь на каждомъ шагу, и никто не останавливалъ его. Заинтересовавшись тѣмъ, что происходило во второмъ этажѣ, онъ поднялся по лѣстницѣ и увидѣлъ, что тамъ работы были кончены. Какіе-то неизвѣстные люди, по приказанію того, кто былъ виновникомъ этихъ чудесъ изъ "Тысячи и одной ночи", переставляли мѣстами мебель. Принцъ Эмиліо пришелъ, наконецъ, въ спальню, показавшуюся ему раковиной, изъ которой вышла Венеція. Эта комната была такъ красива, такъ роскошно и кокетливо убрана, такъ полна изысканной прелести, что онъ обезсиленный опустился въ золоченое кресло, рядомъ со столомъ, на которомъ былъ накрытъ вкусный холодный ужинъ. Не долго размышляя, онъ началъ ѣсть.
"Въ цѣломъ свѣтѣ одной только Массимиллѣ могла придти мысль устроить этотъ праздникъ. Она узнала, что я принцъ, герцогъ Катанео, можетъ быть, умеръ, и она стала вдвойнѣ богатой. Она выйдетъ за меня и..." Онъ истреблялъ ужинъ съ такимъ аппетитомъ и такъ много пилъ вина, что могъ возбудить зависть какого-нибудь больного милліонера... "Я понимаю теперь значеніе словъ, сказанныхъ ею при разставаніи: "До вечера!" Она, можетъ быть, пріѣдетъ, чтобы объяснить мнѣ загадку. Какая прекрасная постель, какой красивый фонарь!.. Фантазія флорентинки!"
Есть люди, на которыхъ счастіе и горе производятъ снотворное дѣйствіе. На молодого человѣка, идеализировавшаго свою возлюбленную настолько, что она переставала быть для него женщиной, внезапно наступившее счастіе подѣйствовало, какъ доза опіума. Выпивъ бутылку краснаго вина, съѣвъ половину рыбы и пирога, онъ почувствовалъ непреодолимое желаніе лечь. Можетъ быть, его одновременно опьяняло счастіе и вино. Онъ снялъ покрывало, приготовилъ постель, раздѣлся въ прекрасной уборной и легъ, чтобы подумать о своей судьбѣ.
-- Я совсѣмъ забылъ о бѣдномъ Карманьолѣ, но поваръ и лакей навѣрно позаботятся о немъ.
Въ эту минуту вошла горничная, безпечно напѣвая арію изъ "Севильскаго Цырульника". Она бросила на стулъ дамскій ночной туалетъ и сказала какъ бы самой себѣ:
-- Вотъ они и вернулись!
Дѣйствительно, нѣсколько секундъ спустя вошла молодая женщина, одѣтая по парижской модѣ. Ее можно было принять за оригиналъ какой-нибудь фантастической англійской гравюры, сдѣланной для "Forget me not", "Belle assemblée" или "Book of beauty". Принцъ вздрогнулъ отъ удовольствія и въ то же время страха, такъ какъ онъ искренно любилъ Массимиллу. Но, несмотря на эту святую любовь, вдохновлявшую испанскихъ и итальянскихъ художниковъ, Микель-Анжело и Гиберти, онъ чувствовалъ, какъ сладострастіе все болѣе и болѣе овладѣвало имъ, хотя его сердце не наполнялось тѣмъ теплымъ не земнымъ чувствомъ, которое возбуждали одинъ взглядъ, одно слово Катанео. Грубая, капризная невѣрность, казалось, одерживала надъ нимъ верхъ, между тѣмъ какъ его душа, сердце, разсудокъ, всѣ его способности противились ей. Молодая женщина вошла не одна.
Принцъ увидѣлъ одну изъ тѣхъ фигуръ, въ правдивость которыхъ никто не хочетъ вѣрить, едва только онѣ переходятъ изъ міра дѣйствительности въ область литературы. Какъ у всѣхъ неаполитанцевъ, одежда незнакомца состояла изъ пяти цвѣтовъ: черная шляпа, оливковаго цвѣта панталоны, красный съ блестящими золотыми пуговицами жилетъ, зеленый плащъ и желтоватое бѣлье. Можно было подумать, что этотъ человѣкъ принялъ на себя обязанность олицетворять того неаполитанца, котораго Джероламо постоянно выводитъ въ своемъ театрѣ маріонетокъ. Его глаза казались стеклянными. Носъ, напоминавшій формой трефовый тузъ, сильно выдавался и прикрывалъ отверстіе, которое нельзя было назвать ртомъ изъ боязни оскорбить всякаго другого человѣка; въ этомъ отверстіи виднѣлись три или четыре клыка, находившіе одинъ на другой. Уши отвисали подъ собственною тяжестью и придавали этому человѣку странное сходство съ собакой. Судя по темному цвѣту лица, можно было предположить, что какой-нибудь новый Гиппократъ приказалъ влить въ его кровь расплавленные металлы. Остроконечный черепъ былъ едва покрытъ рѣдкими рыжими волосами, падавшими, какъ стеклянныя волокна. При обыкновенномъ ростѣ и худобѣ, у этого человѣка были длинныя руки и широкія плечи. Несмотря на эти ужасныя недостатки и семьдесятъ лѣтъ, которыя ему можно было дать, онъ не лишенъ былъ величія циклопа, аристократическихъ манеръ, а въ его взглядѣ замѣчалась увѣренность богача. Страсти оставили на немъ такой глубокій слѣдъ, что всякій, умѣющій наблюдать, могъ прочитать по нимъ его исторію. Вы угадали бы въ немъ богатаго аристократа, продавшаго съ молодости свое тѣло разврату ради неумѣренныхъ наслажденій. Развратъ уничтожилъ въ немъ все человѣческое и передѣлалъ по своему. Безчисленное количество вина, влившееся въ этотъ ротъ, оставило на губахъ свой грязный слѣдъ; неумѣренное употребленіе вредной пищи лишило его зубовъ. Блескъ глазъ померкъ за игорными столами. Кровь была испорчена; нервная система потрясена; неумѣренное употребленіе пищи и вина ослабило умственныя способности. Развратъ уничтожилъ густые волосы. Каждый порокъ жадно оставлялъ свой слѣдъ на этомъ живомъ трупѣ. Наблюдая за природой, можно замѣтить въ ней высшую иронію: она помѣщаетъ жабу рядомъ съ цвѣтами, а этого герцога вблизи прелестной женщины.
-- Будете ли вы сегодня вечеромъ играть на скрипкѣ, мой дорогой герцогъ?-- сказала женщина, опуская на дверяхъ великолѣпную портьеру.
"Играть на скрипкѣ,-- подумалъ Эмиліо,-- что она хочетъ этимъ сказать? Не сплю ли я? Но вѣдь я нахожусь въ постели этой женщины, которая считаетъ себя дома. Она снимаетъ накидку. Не выпилъ ли я, какъ Вендраминъ, опіума и не вижу ли тѣ сны, въ которыхъ Венеція представляется ему такой, какою она была триста лѣтъ назадъ?"