"Я считала себя счастливой, выходя замужъ за художника, замѣчательнаго какъ своими талантами, такъ и внѣшними качествами, за человѣка съ большимъ характеромъ, съ возвышеннымъ умомъ, идущаго къ славѣ прямымъ путемъ, не прибѣгая къ извилистымъ тропинкамъ интриги; словомъ, ты знаешь Адольфа, могла его оцѣнить; онъ любитъ меня, онъ отецъ, я обожаю нашихъ дѣтей. Адольфъ относится ко мнѣ превосходно, я его люблю, благоговѣю передъ нимъ; но, милая моя, и въ этомъ полномъ счастьѣ есть свои терніи. Я покоюсь на розахъ, но и въ нихъ есть неудобныя складочки. А на женскомъ сердцѣ каждая складочка натираетъ болячку. Эти болячки вскорѣ сочатся кровью, увеличиваются, причиняютъ страданія, страданія пробуждаютъ мысли, мысли ростутъ и превращаются въ чувство. Ахъ, дорогая моя, и ты испытаешь то же самое. Тяжело это выговорить, но слѣдуетъ сознаться, что мы столько же живемъ тщеславіемъ, сколько любовью. Для того, чтобы довольствоваться одной любовью, надо не жить въ Парижѣ. Какое было бы мнѣ дѣло до того, что у меня только одно платье изъ бѣлаго коленкора, если бы человѣкъ, котораго я люблю, не видѣлъ другихъ женщинъ, лучше меня одѣтыхъ, болѣе изящныхъ и которыя своими манерами, множествомъ всякихъ неуловимыхъ мелочей внушаютъ такія мысли, которыя обращаются въ страстныя увлеченія? Наше тщеславіе, моя милая, состоитъ въ ближайшемъ родствѣ съ ревностью, той возвышенной и благородной ревностью, которая никому не даетъ вторгаться въ свои владѣнія, хочетъ полновластно царствовать въ одной душѣ, всю жизнь быть счастливой въ одномъ сердцѣ. Ну, вотъ, я и страдаю въ своемъ женскомъ тщеславіи. Какъ ни мелки всѣ эти невзгоды, я, къ несчастью, убѣдилась, что въ супружествѣ каждая мелочь имѣетъ важное значеніе. Да, тутъ все становится крупнѣе, вслѣдствіе безпрерывнаго соприкосновенія ощущеній, желаній, мыслей. Такова разгадка печальнаго настроенія, въ которомъ ты меня застала, а мнѣ тогда не хотѣлось его объяснять. Это одинъ изъ тѣхъ случаевъ, когда на словахъ заходишь слишкомъ далеко, а написать можно сдержаннѣе, выразивъ свою мысль въ опредѣленной формѣ. Нравственная перспектива производитъ совсѣмъ различное впечатлѣніе, судя потому, устно или письменно ее излагаешь. На бумагѣ все выходитъ такъ чинно, торжественно! Ничего лишняго себѣ не позволишь. Не это ли заставляетъ насъ такъ дорожить письмами, въ которыхъ даешь волю своему чувству? Ты могла счесть меня несчастной, тогда какъ я только оскорблена. Ты застала меня одну, сидящею у камина, безъ Адольфа. Я только-что уложила дѣтей спать, и они уснули. Адольфъ въ десятый разъ получилъ приглашеніе въ такое общество, куда я не ѣзжу, гдѣ хотятъ видѣть Адольфа, но не желаютъ знакомиться со мной. Въ нѣкоторыхъ домахъ онъ бываетъ безъ меня, также какъ существуетъ бездна удовольствій, которыми онъ пользуется помимо меня. Если бы его фамилія была де-Наварренъ, а я была бы урожденная д'Эспаръ, никто и не подумалъ бы насъ разлучать, и насъ приглашали бы не иначе, какъ вмѣстѣ. А онъ къ этому привыкъ и не замѣчаетъ того униженія, которое тяготитъ мою душу. Впрочемъ, если бы онъ подозрѣвалъ то маленькое страданіе, въ которомъ мнѣ самой стыдно признаться, онъ бы отвернулся отъ свѣта и надѣлалъ бы больше дерзостей, чѣмъ совершаютъ ихъ относительно меня всѣ тѣ, кто меня разлучаетъ съ нимъ. Но это повредило бы его карьерѣ, создало бы ему враговъ, а если бы онъ захотѣлъ насильно навязать меня этому обществу, ему поставили бы такія препятствія, что мнѣ же было бы отъ этого хуже. Итакъ, я предпочитаю страдать втихомолку чтобы не нажить худшихъ бѣдъ. Адольфъ всего достигнетъ! Его красивая голова геніальнаго человѣка отомститъ за меня. Придетъ время, когда общество отплатитъ мнѣ за всѣ обиды. Но когда это будетъ? Пожалуй, мнѣ въ ту пору минетъ уже лѣтъ сорокъ пять. А моя славная молодость пройдетъ въ уголку, у камина, съ вѣчной мыслью о томъ, что Адольфъ теперь смѣется, ему весело, онъ видитъ красивыхъ женщинъ, старается имъ понравиться, и всѣ эти удовольствія достаются ему помимо меня.
"Можетъ случиться, что за это время пройдетъ и его привязанность ко мнѣ!
"Къ тому же, никто не можетъ безнаказанно переносить презрѣнія, а я чувствую, что меня презираютъ, даромъ что я молода, хороша собой и добродѣтельна. Притомъ, не могу я удержать своего воображенія на мѣстѣ. И какъ мнѣ не злиться, зная, что Адольфъ обѣдаетъ въ гостяхъ, а я сижу дома? Я не наслаждаюсь его успѣхами, не слышу его остроумныхъ изреченій, его глубокихъ замѣчаній, все это говорится для другихъ! Теперь уже я не могу довольствоваться тѣмъ буржуазнымъ кругомъ, изъ котораго онъ меня вытащилъ, найдя, что я для этого слишкомъ изящна, богата, молода, хороша, остроумна. Это, можетъ быть, несчастіе, но оно непоправимо.
"О, наконецъ, довольно того, чтобы мнѣ по какимъ-либо причинамъ нельзя было проникнуть въ такую-то гостиную, чтобы мнѣ страстно захотѣлось именно туда проникнуть. И это очень натурально, такъ уже устроено человѣческое сердце. Древніе были вполнѣ правы, ограничивъ свободу женщинъ своими гинекеями. Столкновеніе женскихъ самолюбій, явившееся результатомъ ихъ сборищъ, вошло въ обычай не больше четырехсотъ лѣтъ тому назадъ; а сколько горя оно приноситъ въ наше время и еще какихъ кровавыхъ несогласій будетъ стоить обществу!
"Впрочемъ, душа моя, когда Адольфъ возвращается домой, ему устраиваютъ самую радостную встрѣчу; но никакихъ силъ не станетъ каждый разъ встрѣчать его съ одинаковой горячностью. А каково будетъ на другой день послѣ того вечера, когда ему будетъ оказанъ нѣсколько менѣе восторженный пріемъ!
"Теперь видишь, что заключается въ той складочкѣ, о которой я говорила вначалѣ? Каждая складочка въ сердцѣ образуетъ такую же глубокую бездну, какъ ущелье въ альпійскихъ горахъ: издали невозможно себѣ представить, насколько глубоки бываютъ такія пропасти, ни какъ далеко онѣ простираются. То же и между двумя существами, какъ бы ни были они дружны. Никакая подруга не подозрѣваетъ, что у ея подруги есть свое серьезное горе. Это кажется пустякомъ, однако же, проникаетъ всю жизнь, во всю ея ширину и глубину. Я пробовала сама себя уговаривать, но чѣмъ дольше разсуждала на этотъ счетъ, тѣмъ яснѣе становились для меня объемы этого маленькаго страданія, такъ что я уже рѣшилась не углубляться и отдать себя на произволъ теченія.
"Два голоса еще спорятъ во мнѣ, когда я -- что, по счастью, случается пока довольно рѣдко -- сижу одна въ своемъ креслѣ и дожидаюсь Адольфа. Я готова поручиться, что одинъ изъ этихъ голосовъ навѣянъ мнѣ "Фаустомъ" Эжена Делакруа, лежащимъ у меня на столѣ. Говоритъ Мефистофель, страшный прислужникъ, умѣющій такъ искусно направлять шпаги; онъ сошелъ съ картинки и стоитъ передо мной въ дьявольской позѣ, смѣясь той щелью, которую великій художникъ провелъ у него подъ носомъ, я устремивъ на меня взглядъ, изъ котораго такъ и сыпятся брилнанты, рубины, кареты, драгоцѣнные металлы, наряды, алые шелка и всевозможныя жгучія наслажденія. Онъ говоритъ:
"-- Ты ли не создана для свѣта? Ты ничѣмъ не хуже любой изъ красивѣйшихъ герцогинь; у тебя чарующій голосъ, твои руки возбуждаютъ почтеніе и любовь. О, какъ красиво выдѣлялась бы эта рука, унизанная браслетами, на фонѣ бархатнаго платья! Твои волосы обратились бы въ цѣпи и приковали бы къ тебѣ всѣхъ мужчинъ; и всѣ твои успѣхи могла бы ты сложить къ ногамъ Адольфа и, показавъ ему свое могущество, никогда имъ не пользоваться! Онъ научился бы опасаться за тѣ сокровища, которыми живетъ теперь съ обидной для тебя самоувѣреностью. Пойдемъ! Осмѣлься! Проглоти скорѣе немножко презрѣнія, зато потомъ будешь вдыхать облака ѳиміама. Дерзай царствовать! Развѣ ты не вульгарна, сидя такъ у своего домашняго очага? Если ты все такъ будешь продолжать, рано или поздно хорошенькая жена, любимая женщина такъ и умретъ въ тебѣ, въ этой самой домашней блузѣ. Пойдемъ, пускай въ ходъ кокетство и твоя власть окрѣпнетъ. Покажись въ разныхъ салонахъ, и твои хорошенькія ножки будутъ попирать любовь твоихъ соперницъ.
"Другой голосъ исходитъ изъ бѣломраморнаго наличника, который въ моихъ глазахъ волнуется, какъ ниспадающая одежда. Мнѣ чудится божественное видѣніе, дѣва въ вѣнкѣ изъ бѣлыхъ розъ, съ зеленой пальмовой вѣтвью въ рукахъ. Ея лазурныя очи улыбаются мнѣ. И эта простая эмблема всѣхъ добродѣтелей говоритъ мнѣ:
"-- Оставайся дома! Будь всегда добра, дѣлай счастливымъ того человѣка, вся твоя задача въ этомъ. Ангельская кротость превозмогаетъ всякое страданіе. Вѣра въ себя побуждала мучениковъ находить медовую сладость на кострахъ, гдѣ ихъ мучили. Потерпи немного, и будешь счастлива,