Въ этомъ мѣстѣ слезы изгладили нѣсколько словъ...
-- "О, матушка, матушка!"., вскричала въ умиленіи Джиневра.
Она чувствовала непреодолимое влеченіе бросишься къ ногамъ матери, подышать еще благодатнымъ воздухомъ подъ кровомъ родительскимъ. Сердце ея уже совсѣмъ рѣшилось, какъ, вдругъ вошелъ Луиджи. Она посмотрѣла на него: вся нѣжность ея исчезла, слезы обсохли на глазахъ ея. Она-не имѣла силъ оставить своего Луиджи. Онъ былъ такъ несчастливъ, онъ такъ любилъ ее! Она знала, что въ ней одной заключается вся надежда благороднѣйшаго созданія; любить его и покинуть -- такая жертва была бы измѣной. Джиневра великодушно скрыла горесть свою во глубинѣ души. Притомъ же любовь дѣлаетъ оба сердца, въ коихъ господствуетъ, равнодушными ко всему, что выходитъ изъ ея сферы, и даже доводитъ ихъ до ожесточенія.
Наконецъ наступилъ день, назначенный для. вѣчнаго ихъ соединенія.
Джиневра была одна; ибо Луиджи воспользовался временемъ, когда она начала одѣваться, чтобы сходить за свидѣтелями, нужными для подписанія свадебнаго ихъ акта.
Свидѣтели сіи были честные люди. Одинъ былъ старый Гусарскій Квартермистрь, коему Луиджи въ походахъ не разъ Оказывалъ услуги, кои никогда не изглаживаются въ сердцѣ честнаго человѣка. Онъ завелъ наемныя кареты и имѣлъ у себя нѣсколько фіакровъ. Другой былъ подрядчикъ каменныхъ работъ и хозяинъ того дома, гдѣ должны были жить новобрачные. Они вмѣстѣ съ Луиджи пришли за невѣстой. Люди сіи, мало привыкшіе къ свѣтскимъ приличіямъ, и не видя ничего необыкновеннаго въ услугѣ, оказываемой ими Людовику, одѣлись чисто, но безъ всякой пышности, такъ что ничто не показывало, чтобъ они принадлежали къ веселому обществу брачнаго торжества. Сама Джиневра одѣта была просто, какъ прилично было ея состоянію; но въ красотѣ ея было такое благородство, такое величіе, что при видѣ ея слова замерли на устахъ обоихъ-свидѣтелей, кои почли обязанностью сказать ей какое-нибудь привѣтствіе: они съ почтеніемъ поклонились ей; она отвѣчала однимъ наклоненіемъ головы. Они въ безмолвіи смотрѣли на нее и могли только ей удивляться; но эта принужденность поселила между ними какую это холодность; ибо веселіе можешь существовать только между людьми, которые считаютъ себя равными. Судьба хотѣла, чтобъ все, окружающее новобрачныхъ, было мрачно и сурово, и чтобы ничто не отражало ихъ благополучія.
Такъ какъ церковь и домъ Мера были не въ дальнемъ разстояніи отъ гостинницы, то Луиджи взялъ подъ руку свою невѣсту; и они, въ сопровожденіи обоихъ свидѣтелей, опшра. вились туда пѣшкомъ, безъ всякой пышности, съ такою простотою, которая лишала сіе важное дѣйствіе семейственной жизни всей его торжественности. Они нашли на дворѣ Мера множество экипажей; видно было, что туда собралось многочисленное общество. По лѣстницѣ вошли они въ большую залу, гдѣ новобрачные, коихъ счастіе было отложено до этого дня, нетерпѣливо дожидались Мера.
Джиневра сѣла съ Луиджи на концѣ длинной скамьи. Свидѣтели стояли за недостаткомъ стульевъ.
Тутъ были двѣ невѣсты, одѣтыя въ великолѣпныя бѣлыя платья, украшенныя лентами, увѣнчанныя свѣжими померанцовыми букетами, коихъ распускающіяся вѣтки дрожали подъ прозрачными покрывалами. Матери сопровождали ихъ и смотрѣли на нихъ съ видомъ удовольствія и нѣжной робости. Онѣ окружены были радостными своими семействами. Всѣ молодыя дѣвушки словами, движеніями или взглядами, наперерывъ поздравляли невѣстъ, которыя вокругъ себя не видали ничего, чтобъ не было украшено ими: ибо во всѣхъ глазахъ отражалось ихъ счастіе. Казалось, что каждый посылаетъ имъ свои благословенія. Онѣ были радостью, утѣшеніемъ своихъ родителей. Отцы, свидѣтели, братья, сестры ходили взадъ и впередъ. Они походили на рой мотыльковъ., играющихъ въ лучахъ заходящаго солнца. Зрѣлище восхитительное! Всякой чувствовалъ цѣну этой быстротечной минуты въ человѣческой жизни, когда сердце находится между двумя надеждами: желаніями прошедшаго и обѣщаніями будущаго.
При видѣ всеобщей радости, сердце Джиневры облилось кровію; но она пожала руку Луиджи -- и Луиджи бросилъ на нее взглядъ, который стоилъ всѣхъ сокровищъ свѣта. Слеза блеснула въ глазахъ молодаго Корсиканца: ибо онъ тогда, болѣе нежели когда нибудь, почувствовалъ все, чѣмъ для него жертвуетъ Джиневра. Сія драгоцѣнная слеза заставила ее забыть одиночество, въ которомъ она находилась. Любовь изливала на сію чету драгоцѣнный свѣтъ свой; и любовники, коихъ сердца, въ сладкомъ согласіи, бились сильно, видѣли только себя-въ этомъ шумномъ обществѣ. Они были одни, среди шумной толпы, такъ какъ надлежало имъ быть въ теченіе всей ихъ жизни. Свидѣтели ихъ, равнодушнѣе къ обряду, коего важности они не понимали, спокойно говорили о своихъ дѣлахъ.