"Какое безмолвіе! "вскричала Джиневра." Другъ мой, я чувствую какое-то удовольствіе, при мысли, что я не сплю: во мракѣ ночи есть нѣчто величественное! какъ утѣшительно думать: все спитъ, а я бодрствую!.
-- "О! моя Джиневра! не въ первый разъ чувствую я всю нѣжность, всю красоту души твоей! но вотъ уже занялась заря, поди, успокойся."
"Хорошо" -- отвѣчала она -- "если я буду не одна... О! какъ я страдала въ ту ночь, когда замѣтила, что мой Луиджи, не вмѣстѣ со мною, проводитъ ночи безъ сна."
Твердость, съ которой Джиневра и Луиджи боролись съ несчастіемъ, была на нѣкоторое время вознаграждена; но обстоятельство, которое обыкновенно довершаетъ супружеское счастіе, сдѣлалось для нихъ пагубнымъ.
Джиневра родила сына. Онъ былъ прекрасенъ, какъ Ангелъ, говоря общепринятымъ выраженіемъ.
Чувство материнской любви удвоило силы Джиневры. Луиджи занялъ, нѣсколько денегъ на издержки, причиненныя ея родами, такъ что въ первыя минуты она не чувствовала бѣдственнаго своего положенія.
Они оба мечтали о счастіи воспитывать сына;, но это было уже послѣднее ихъ наслажденіе.
Сначала они мужественно сопротивлялись, подобно двумъ пловцамъ, которые соединяютъ свои усилія, чтобы плыть противъ теченія рѣки; но иногда предавались они какой-то безчувственности, которая походила на сонъ, предшествующій смерти. Скоро они должны были продать всѣ свои дорогія вещи.
Вдругъ показалась бѣдность, еще не отвратительною, но одѣтою просто; голосъ ея не наводилъ еще никакого страха. Она не влекла за собою ни отчаянія, ни лохмотьевъ, ни привидѣній; но истребляла воспоминанія и привычки довольства. Она подмывала пружины гордости. Потомъ явилась со всѣми своими ужасами нищета, не стыдящаяся своего изорваннаго рубища и попирающая всѣ чувства человѣчества. Но есть души благородныя, которыя никогда не колеблются при видѣ представляемыхъ ею картинъ.......
Семь или восемь мѣсяцевъ послѣ рожденія маленькаго Паоло, съ трудомъ можно-было узнать въ матери, кормящей грудью хилаго ребенка, подлинникъ прекраснаго портрета который остался единственнымъ укрощеніемъ пустой, обнаженной комнаты. Джиневрѣ въ самой серединѣ зимы не на что было купитъ дровъ. Нѣжныя округлости лица ея совершенно опали, щеки сдѣлались бѣлы, какъ фарфоръ, и глаза, казалось, поблѣднѣли. Она со слезами смотрѣла на похудѣвшаго, почти безжизненнаго своего ребенка и страдала только за него.