Въ Парижѣ часто встрѣтите такихъ людей какъ мосьё Рабурденъ. Онъ -- начальникъ отдѣленія въ одномъ весьма важномъ министерствѣ; волосы у него съ просѣдью, но такою красивою, что даже женщинамъ нравятся; глаза голубые, огненные; лицо еще довольно бѣлое и чистое; онъ высокъ ростомъ, худъ, но замѣтно, что нѣкогда былъ въ тѣлѣ; наконецъ походка у него, медленная и безпечная, нѣчто среднее между походкою человѣка гуляющаго и человѣка занятаго размышленіями. По этому изображенію можно уже догадываться о характерѣ; однако жъ одежда Рабурдена еще болѣе обличала его душевныя качества. Онъ обыкновенно ходилъ въ синемъ долгополомъ сюртукѣ, въ бѣломъ галстухѣ, черныхъ брюкахъ безъ pемешковъ, и сѣрыхъ шелковыхъ чулкахъ. Съ осьми часовъ утра онъ уже выбритъ, одѣтъ, напился кофе и, чистенькой, чопорной какъ Англичанинъ, съ точностью маятника движется къ должности. Теперь, кажется, ясно, что это отецъ семейства, у котораго много заботъ дома, много непріятностей по службѣ, но который смотритъ на все это съ равнодушіемъ философа, не требуетъ отъ людей невозможнаго, въ жизни несбыточнаго; честный человѣкъ, который любитъ свое отечество, служитъ ему по кранему разумѣнію, хоть и очень видитъ, что добро дѣлать легко; человѣкъ благоразумный, потому что знаетъ людей по опыту, чрезвычайно вѣжливый съ женщинами, потому что ничего уже отъ нихъ не ожидаемо человѣкъ, у котораго много пріобрѣтеннаго, который обходителенъ съ низшими, равныхъ держитъ отъ себя въ отдаленіи, а въ сношеніяхъ съ высшими не забываетъ своего достоинства. Въ то время, о которомъ говоримъ мы, именно въ 1824 году, уже ясно было видно, что онъ давнымъ-давно похоронилъ мечты юности, навсегда отказался отъ тайныхъ честолюбивыхъ помысловъ, пріунылъ духомъ, но ничего не возненавидѣлъ, и всё-еще держится прежнихъ своихъ плановъ, не потому чтобы онъ надѣялся восторжествоватъ, а длятого что надобно же имѣть какую-нибудь цѣль въ жизни и не оставлять своихъ способностей подъ паръ, безъ запашки.
Въ жизни этого человѣка были таинственныя обстоятельства. Онъ никогда не знавалъ отца. О матери помнилъ только то, что она была женщина богатая, всегда разряженная, жила въ великолѣпномъ домѣ, разъѣзжала въ прекрасномъ экипажѣ, и что онъ рѣдко ее видѣлъ; но мать не оставила ему почти ни чего, а только дала обыкновенное, неполное, воспитаніе, по милости котораго въ свѣтѣ такъ много людей честолюбивыхъ и такъ мало способныхъ. Лѣтъ шестнадцати, за насколько дней до смерти матери, онъ вышелъ изъ лицея и опредѣлился въ службу сверхштатнымъ чиновникомъ. Стараніями какого-то неизвѣстнаго благодѣтеля, онъ скоро попалъ въ штатъ, лѣтъ двадцати двухъ сдѣлали его столоначальникомъ, двадцати пяти начальникомъ отдѣленія. Съ-тѣхъ-поръ невидимая рука, которая поддерживала Рабура на жизненномъ пути, проявилась только одинъ разъ, и именно тѣмъ, что ввела его, бѣдняка, въ домъ мсьё Лепренса, бывшаго члена комиссіи для продажи движимости съ публичнаго торгу, богача и вдовца, у котораго только и была одна дочь. Ксаверій Журденъ влюбился по уши въ Целестину Лепренсъ, которой тогда было семнадцать лѣтъ, и которая очень знала, что у ней двѣсти тысячъ приданаго. Мать Целестины была страстная любительница художествъ, и передала дочери всѣ свои таланты, чтобы та могла обращать на себя вниманіе всякаго мужчины. Целестина была высока ростомъ, прекрасна собою, чрезвычайно стройна; она писала масляными красками, пѣла, играла на фортепіано, говорила на нѣсколькихъ языкахъ и имѣла нѣкоторое понятіе о наукахъ. Все это прекрасно; но при такомъ воспитаніи женщина должна быть очень осторожна чтобы не заразиться сектантствомъ. По неразсудительной нѣжности къ дочери, мать увѣрила Целестину, что только герцогъ, посланникъ, маршалъ или министръ, могутъ поставитъ ее въ обществѣ на то мѣсто, которое она рождена занимать. И дѣйствительно, Целестина была ловка и развязна какъ дѣвушка высшаго общества. Одѣвалась она всегда богаче, чѣмъ какъ бы слѣдовало дѣвушкѣ-невѣстѣ. Мужъ могъ доставить ей только счастіе; но мать, которая умерла года за два до замужства Целестины, такъ избаловала ее, что и это было не легко: потому что какой мужъ въ состояніи исполнить всѣ прихоти женщины избалованной? Простые женихи посмотрѣли, подумали, струсили, и отстали. Отецъ сказалъ Целестинѣ, что къ ней сватается Рабурденъ, и она не имѣла противъ него ничего, потому что онъ былъ молодъ, хорошъ, и влюбленъ въ нее; но ей не хотѣлось называться мадамъ Рабурденъ. Отецъ увѣрилъ ее, что этотъ человѣкъ будетъ со-временемъ министромъ: Целестина отвѣчала, что человѣкъ, котораго зовутъ "Рабурденомъ", никогда ничѣмъ не будетъ. Не зная уже чѣмъ взять, отецъ имѣлъ неосторожность сказать ей, что Рабурденъ скоро будетъ рекетмейстеромъ и директоромъ канцеляріи министра, у котораго онъ служитъ, а тутъ уже онъ добьется до всего, потому что по чьему-то завѣщанію, которое втайнѣ готовится, онъ получитъ и богатство и знатное имя. Вслѣдъ за тѣмъ Целестина вышла замужъ.
Рабурденъ и супруга его твердо вѣрили въ могущество своего невидимаго покровителя. Увлекаемые несбыточными надеждами и обыкновенною у молодыхъ беззаботностью, они въ пять лѣтъ прожили сто тысячъ франковъ. Видя, что мужъ впередъ не подвигается, Целестина рѣшилась купить на остальнын сто тысячъ деревню, что однако жъ не увеличило ихъ доходовъ. Они принуждены были жить поскромнѣе, и утѣшались только тѣмъ, что наслѣдство, которое должны были получить отъ ея отца, вознаградить ихъ за все прошедшее. Увидѣвъ, что тайная протекція, которою зять пользовался, кончилась, старикъ Лепренсъ, изъ любви къ дочери, рѣшился пуститься на спекуляцію, съ виду чрезвычайно выгодную; но дѣло повернулось дурно; онъ совершенно разорился, умеръ съ горя, и оставилъ дочери только съ дюжину хорошихъ картинъ, которыя она развѣсила въ своей гостиной, и кое-какія старыя мебели, которыя она поставила на чердакъ. Прождавъ напрасно восемь лѣтъ, Целестина наконецъ стала думать, что таинственный покровитель ея мужа умеръ, а завѣщаніе его какъ-нибудь скрыли. Года за два до смерти Лепренса, очистилось мѣсто директора департамента, которое по всѣмъ правамъ слѣдовало Рабурдену; но ему посадили на голову какого-то Лабалардіера, родственника одного депутата того же имени, который въ 1823 году попалъ въ министры. Хоть изъ службы вонъ! Но какъ отказаться отъ осьми тысячъ жалованья съ награжденіями, когда уже вы привыкли проживать ихъ и когда эти восемь тысячъ составляли три четверти доходу Рабурдена? Притомъ, какъ не потерпѣть еще нѣсколько лѣтъ чтобы потомъ выйти въ отставку съ пенсіономъ? Но какое страшное паденіе для женщины, которая, при выходѣ замужъ, имѣла претензіи не совсѣмъ основательныя и считала себя женщиною необыкновенною!
Madame Рабурденъ оправдала всѣ надежды, какія подавала mademoiselle Лепренсъ; въ ней дѣйствительно было много такого, что доставляетъ въ свѣтѣ владычество; по своимъ познаніямъ, она могла говорить всемъ въ мірѣ, блистала талантами неподдѣльными, выказывала умъ возвышенный и независимый, увлекала разговоромъ разнообразнымъ, живымъ, остроумнымъ. Все это было бы прекрасно для какой-нибудь посланницы, но оно совершенно безполезно въ домѣ, гдѣ надобно было тянуться при землѣ. Люди, которые говорятъ хорошо, любятъ говорить много, до того что иногда наскучаютъ своимъ слушателямъ. Желая имѣть слушателей, она назначила у себя дни, и часто выѣзжала, потому что привыкла къ наслажденіямъ, которыя свѣтъ доставляетъ самолюбію женщинъ съ дарованіями. Кто знакомъ съ Парижскою жизнью, тотъ легко пойметъ, какія терзанія должна вытерпѣть подобная женщина, которую скудость средствъ убивала въ домашнемъ быту. Несмотря на всѣ глупыя выходки умствующаго безденежья противъ денегъ, когда живешь въ столицѣ, нельзя не покланяться золотому тельцу. Какая задача! двѣнадцать тысячь доходу на квартиру въ хорошей улицѣ и на весь домъ, въ которомъ мужъ, жена, двое дѣтей, горничная и кухарка. Неговоря уже о главныхъ расходахъ содержанія дома, себя и людей, вычтите только изъ этой суммы то, что слѣдуетъ молодой хозяйкѣ на туалетъ и экипажи: много ли останется? А туалетъ -- первое дѣло! Когда еще отложите кое-что на воспитаніе двоихъ дѣтей,-- мальчика девяти и дѣвочки семи лѣтъ, которые уже стоили въ годъ до двухъ тысячъ франковъ, -- то очень ясно, что мадамъ Рабурденъ не могла давать лужу болѣе тридцати франковъ въ мѣсяцъ. Почти всѣ Парижскіе мужья живутъ на этомъ положеніи, развѣ ужъ хотять прослыть извергами. Эта женщина думала, что она создана блистать и владычествовать въ свѣтѣ, а теперь была принуждена истощать свои рѣдкія способности въ низкой, непривычной, борьбѣ съ счетной книгой. Уже, къ высочайшему своему сокрушенію, она увидѣла себя, по смерти отца, въ необходимости отпустить лакея. Съ большею частію женщинъ бываетъ такъ, что эта борьба имъ наскучаетъ, нѣсколько времени онѣ жалуются, считаютъ себя несчастными, а потомъ покоряются судьбѣ. Съ Целестиною было напротивъ: честолюбіе ея не уничтожилось, а возрасло вмѣстѣ съ препятствіями; ей казалось, что нѣтъ въ свѣтѣ трудностей, которыхъ бы съ умомъ и рѣшительностью, нельзя было преодолѣть; что это гордіевъ узелъ, котораго развязать нельзя, а разсѣчь можно. Вмѣсто того чтобы преклонить голову передъ неумолимымъ рокомъ и рѣшиться прожить всю жизнь мелкою чиновницей, она роптала на судьбу и думала, что, рано-ли поздо-ли, пріидетъ и ея блестящее время. Она отъ души считала себя женщиною необыкновенною, впрочемъ, можетъ-быть это было и правда; можетъ-быть она и точно, въ другихъ обстоятельствахъ, была бы великою женщиной; можетъ-быгь, она была не на своемъ мѣстѣ. Въ женщинахъ, какъ и въ мужчинахъ, есть разныя породы, которыя общество обдѣлываетъ для своихъ видовъ: есть женщины-хозяйки, женщины свѣтскія, женщины для прикрасы, женщины, которыя годятся только въ жены, въ матери, въ любовницы; женщины чисто духовныя или чисто матеріальныя; точно такъ-же какъ есть на свѣтѣ художники, солдаты, ремесленники, математики, поэты, купцы, люди, которые знаютъ толкъ въ деньгахъ, въ земледѣліи или въ управленіи. А слѣпая судьба тащить всѣхъ этихъ людей по своему и ставить Петра на мѣсто Ивана, Александра на мѣсто Владиміра! Целестина твердо была убѣждена, что она родилась давать совѣты государственному человѣку, воспламенять душу художника, помогать изобрѣтателю, ворочать судьбами финансоваго міра съ какимъ-нибудь Увраромъ и быть блестящею вывѣскою огромнаго богатства. Впрочемъ, и то можетъ статься , что она этимъ хотѣла только оправдать въ собственныхъ глазахъ свое отвращеніе отъ конченныхъ расчетовъ съ прачкою и кухаркою, отъ грошевой экономіи и мелочныхъ домашнихъ хлопотъ.
Сидя какъ на иголкахь, она не могла по-временамъ не вскрикивать, въ пароксизмахъ застуженнаго честолюбія, въ терзаніяхъ прищемленнаго тщеславія, Целестина нападала на мужа. Развѣ не его дѣло было бы поставить ее на приличное мѣсто! Если бъ она была мужчиной, она бы уже сьумѣла выйти въ люди чтобы осчастливить любимую женщину! Она обвиняла мужа въ излишней честности, а это у нѣкоторыхъ женщинъ равносильно глупости. Она чертила ему великолѣпные планы, въ которыхъ не принимала въ соображеніе сопротивленія людей ни обстоятельствъ; и тутъ, какъ всѣ женщины, волнуемыя сильнымъ чувствомъ, она дѣлалась въ умъ безсовѣстнѣе стараго политика, безчувственнъе закоренѣлаго дѣльца; ничто ея не останавливало, и она любовалась сама собою и величіемъ своихъ предначертаній. Но все это ни къ чему не служило: ничто не могло разшевелить мужа, который никакъ не воспламенялся, потому что зналъ по опыту что значатъ въ свѣтѣ люди и обстоятельства. Это заставляло Целестину думать, что мужъ ея человѣкъ недалекій, нерѣшительный, безъ воображенія, безъ предпріимчивости, и мало-по-малу она составила себѣ самое невыгодное и самое ошибочное понятіе о своемъ спутникѣ въ жизни. Она совершенно затмевала его своимъ блестящимъ разговоромъ, и иногда останавливала на полусловѣ чтобы высказать какую-нибудь острую мысль. Съ первыхъ дней замужества, Целестина,чувствуя, что мужъ любитъ и уважаетъ ее, стала обходиться съ нимъ безъ церемоній. Она попрала ногами всѣ супружескіе уставы, всѣ приличія домашней вѣжливости, зная, что влюбленный мужъ не въ состояніи на нее сердиться; время не исправляло ея, и мужъ мало-по-малу уступалъ, а потомъ и совершенно покорился. Въ подобныхъ обстоятельствахъ мужъ находится относительно къ женѣ точно въ такомъ положеніи какъ ученикъ относительно къ учителю, когда тогъ забываетъ, что мальчикъ, котораго онъ прежде муштровалъ, сдѣлался уже юношей. Какъ госпожа Сталь, которая въ большомъ обществѣ сказала человѣку, поумнѣе себя -- "Знаете ли, вы сказали мысль очень глубокомысленную?" -- госпожа Рабудень говаривала объ мужѣ -- Онъ иногда очень не глупъ. Мало-по-малу зависимость, въ какой она его содержала, начала проявляться въ ея физіономіи; по всѣмъ ея поступкамъ замѣтно было, что она его не уважаетъ. Такимъ образомъ, она, противъ воли, много вредила мужу, потому что во всѣхъ странахъ міра о женатомъ человѣкѣ судятъ во-первыхъ потому, что думаетъ о немъ жена его, а потомъ уже по тому, что сами замѣтили. Черезъ нѣсколько лѣтъ Рабурденъ сталъ догадываться, въ какія погрѣшности вовлекла его любовь къ женѣ, но тогда было уже поздо; и онъ и она къ этому привыкли: дѣлать было нечего; онъ рѣшился молчать и терпѣть. Какъ всѣ люди, у которыхъ идеи и чувства равносильны, у которыхъ голова хороша и вмѣстѣ съ тѣмъ прекрасное сердце, онъ оправдывалъ жену передъ самимъ собою; онъ говорилъ себѣ, что природа создала ее для роли, которой она не можетъ играть по его винѣ; она была какъ прекрасный Англійскій скакунъ, запряженный въ телѣгу съ каменьями, и само собою разумѣется, что это положеніе для нея очень тягостно. Однимъ словомъ, онъ во всемъ обвинялъ самого себя. Притомъ жена мало-по-малу убѣдила его, что она дѣйствительно женщина необыкновенная: въ домашнемъ быту, идеи заразительнѣе всякой чумы. Подстрекаемый честолюбіемъ Целестины, онъ давно уже раздумывалъ, какъ бы удовлетворить его; но не хотѣлъ сообщать ей своихъ плановъ длятого чтобы не льстить ся надеждами, которыя, можетъ-быть, несбудутся. Онъ хотѣлъ двинуться впередъ, сдѣлавъ передъ собою большой проломъ; хотѣлъ произвести одинъ изъ тѣхъ переворотовъ, которые вдругъ ставятъ человѣка на высоту: онъ мечталъ о благѣ, не только своемъ собственномъ, но и общественномъ. Рѣдкой чиновникъ не занимался въ досужное время подобными проектами; но у чиновниковъ какъ у художниковь больше выкидовь чѣмъ настоящихъ родовъ, а это опять-таки доказываетъ справедливость словъ Бюффона, что геній не что иное какъ терпѣніе въ высочайшей степени. Безпрестанно видя механизмъ Французскаго управленія въ дѣйствіи, Рабурденъ наконецъ убѣдился, что это просто фабрика отношеній и донесеній, огромная и чрезвычайно сложная машина для простой очистки бумагъ. Онъ придумалъ вѣрное средство сократить число бумагъ до третьей части и слѣдственно сберечь для казны двѣ трети расходовъ на бумагу, чернила, перья и жалованье чиновникамъ. Это значило то же, что перестроить все административное зданіе съ чердака до подваловъ. Сберегать значитъ упрощать; а упрощать нельзя иначе какъ уничтожая ненужныя колеса, и это необходимо произвело бы перемѣщенія Такимъ образомъ система его основывалась на удаленіи множества тогдашнихъ чиновниковъ, ни къ чему неспособныхъ. Въ этомъ-то и заключается и причина ненависти, которую всегда возбуждаютъ нововводители. Ни какое улучшеніе не пріобрѣтаетъ себѣ сначала общаго одобренія, потому что не всякой видитъ пользу подобной мѣры, и притомъ она угрожаетъ быту многихъ семействъ, которыя перемѣна званія приводитъ иногда въ большое затрудненіе. Но Рабурденъ былъ въ этомъ случаѣ удивителенъ тѣмъ, что онъ "е поддался обыкновенному энтузіазму изобрѣтателей, терпѣливо обдумывалъ всѣ затрудненія, которыя могли препятствовать исполненію его плана, и желалъ чтобы каждое улучшеніе его было доказано и освящено временемъ. Планъ его долженъ былъ уменьшить издержки по управленію на четыреста милліоновъ франковъ, которые предлагалъ онъ употребить на полезныя для государства работы. По огромности этого результата можно бы почесть его невозможнымъ, но дѣло было очевидное, по самой простотѣ плана и по средствамъ, которыя Рабурденъ съ удивительнымъ терпѣніемъ придумалъ и сообразилъ. Наконецъ, чтобы это преобразованіе не сдѣлало сильныхъ потрясеній и не подало повода къ безпорядкамъ, онъ хотѣлъ, чтобы оно произведено было не вдругъ, а постепенно, въ теченіи двадцати лѣтъ, съ 1855 по 1845.
Таковы были планы, которые Рабурденъ обдумывалъ про себя съ-тѣхъ-поръ какъ въ директоры опредѣлили Лабилардіера, человѣка совершенно неспособнаго. Этотъ обширный проектъ, по которому столько огромныхъ штатовъ было бы сокращено и столько мѣстъ уничтожено, требовалъ доказательствъ, разсчетовъ, статистическихъ выводовъ. Онъ долго этимъ занимался, долго изучалъ всѣ части управленія, и потихоньку отъ жены просиживалъ за работою цѣлыя ночи. Но составивъ планъ, надобно было еще жизни министра, который бы захотѣлъ его исполнить. Успѣхъ Рабурдена зависѣлъ отъ общественнаго спокойствія, вещи столь рѣдкой во Франціи. Первымъ министромъ былъ тогда Виллель. Карлъ X, только что вступилъ на престолъ, и либералы привѣтствовали его съ такимъ же энтузіазмомъ какъ и роялисты. Время было благопріятное. "Зато Рабурденъ сталъ болѣе чѣмъ когда-нибудь задумчивъ, идучи утромъ къ должности, или часу въ пятомъ возвращаясь домой. Ему казалось, что онъ уже видитъ зарево пожара, который долженъ былъ истребить двѣ трети отношеній и донесеній и очистить Францію отъ очистки бумагъ.
Госпожа Рабурдень, съ своей стороны, скучая неудавшеюся жизнію, и огорчаясь тѣмъ, что принуждена по-тихоньку работать сама, чтобы прикупить новое платье или шляпку, была болѣе чѣмъ когда-нибудь недовольна н не въ духѣ; но она любила мужа, почитала недостойными порядочной женщины торги, къ которымъ прибѣгали другія чиновницы для заработанія чего-нибудь въ добавокъ къ скудному жалованью. Всего досаднѣе было ей то, что она замужемъ за человѣкомъ безхарактернымъ, безвольнымъ, потому что неподвижность мыслителя и неутомимаго дѣльца она принимала за уныніе человѣка, который придавленъ къ землѣ канцелярскою работою и падаетъ подъ бременемъ посредственности состоянія, доставляющей возможность только-что не умереть голоду. Въ это самое время, она рѣшила въ великой душѣ своей, что одна выведетъ мужа въ люди, и притомъ еще такъ, что онъ и не узнаетъ какимъ образомъ ото случилось. Въ соображеніяхъ ея явилась та же независимость идеи, какою она всегда отличалась; она приняла твердое намѣреніе возвыситься надъ другими женщинами, не поддаваясь ихъ мелкимъ предразсудкамъ и не обращая вниманія на препятствія, которыя противопоставляетъ имъ общество.
Въ досадѣ своей она рѣшилась побить глупцовъ ихъ собственнымъ орудіемъ и, если нужно, саму себя поставить на карту. Однимъ словомъ, она смотрѣла на вещи съ высока. Время было благопріятное. Директоръ Лабалардіеръ былъ опасно боленъ. Если бы Рабурденъ получилъ это мѣсто, то таланты его -- Целестина признавала, что мужъ ея имѣетъ нѣкоторыя способности къ дѣламъ, -- таланты его явятся во всемъ блескѣ, и тогда его тотчасъ сдѣлаютъ помощникомъ статсъ-секретаря. Она уже воображала его и статсъ-секретаремъ. Тогда бы она сама производила за него государственныя дѣла, помогала ему, проводила цѣлыя ночи за работою. И все это, чтобы разъѣзжать по Буленскому лѣсу въ красивой коляскѣ, чтобы идти на ряду съ Дельфиною Нюсингенъ, чтобы принимать столько же гостей какъ баронъ Жераръ, бывать на министерскихъ балахъ и обѣдахъ, и имѣть слушателей вволю.
Эти тайныя соображенія потребовали нѣкоторыхъ измѣненій въ домашнемъ быту Рабурденовъ. Целестина начала съ того, что пошла твердыми шагами по пути долговъ. Она опять наняла лакея; сдѣлала ему пустую, незначащую, ливрею, синюю съ красными кантиками; обила мебель новою матеріею, обтянула стѣны новыми штофами, убрала комнаты цвѣтами, наставила вездѣ фарфоровыхъ бездѣлокъ, которыя тогда уже входили въ моду; потомъ привела свой туалетъ въ ровень съ мѣстомъ, которое должна была отнынѣ занимать, и положила будущіе свои доходы въ магазинахъ, гдѣ запасалась воинскими припасами. Каждую пятницу у ней былъ обѣдъ; каждую середу вечеръ. Приглашала она большею частію депутатовъ-роялистовъ и людей, которые сами собой или черезъ другихъ могли ей содѣйствовать. Однимъ словомъ, она подобрала себѣ общество какъ-нельзя лучше. У ней было весело; такъ по-крайней-мѣрѣ многіе говорили, а въ Парижѣ этого уже довольно чтобы привлечь весь свѣтъ. Рабурденъ такъ занимался своимъ планомъ, дотого былъ погруженъ въ работу, что даже и не замѣтилъ у себя въ домъ этой новой вспышки роскоши. Такимъ образомъ мужъ и жена осаждали и одну и туже крѣпость и потихоньку другъ отъ друга вели параллельныя апроши.
Директоромъ канцеляріи министра, у котораго служилъ Рабурденъ, былъ нѣкто Клементій Шарденъ Демоно, одно изъ тѣхъ существъ, которыя всплываютъ какъ-то въ бурныя времена, держатся въ сколько лѣтъ на поверхности воды, и при новомъ шквалѣ исчезаютъ; потомъ вы находите ихъ гдѣ-нибудь далеко на берегу, какъ остовъ разбитаго корабля. Путешественникъ смотритъ на эти жалкіе остатки, и думаетъ, что они можетъ-быть нѣкогда содержали въ себѣ драгоцѣнныя сокровища, приносили пользу, были употреблены въ важныхъ предпріятіяхъ. Въ это время, о которомъ говорили мы, Демоно былъ на верху своего могущества, потому что въ карьерахъ самыхъ знаменитыхъ, у калбасника и у важнаго чиновника, всегда есть свои зенитъ и свой надиръ, время, когда судьба гладитъ по шерсткѣ, и время, когда она, какъ мачиха, чешетъ противъ шерсти. По свойствамъ своимъ, Демоно принадлежалъ къ породъ щукъ, которыя, какъ всякому извѣстно, на то въ морѣ, чтобы карась не дремалъ. Моралисты обыкновенно разглагольствуютъ только противъ негодяевъ высокаго полета: имъ надобны ужасы, отъ которыхъ волосы дыбомъ становятся; они толкуютъ только о хищныхъ звѣряхъ, а пресмыкающихся и знать не хотятъ. Такимъ образомъ существа, подобные Шардену Демоно, остаются на съѣденье комическимъ поэтамъ.