-- Остро! замѣтилъ угрюмый Гобсекъ. Зачѣмъ это ты сюда, Митраль?-- Или пришелъ стащить на кладбище нашего Пальму? прибавилъ онъ, указывая на другаго ростовщика.
-- Ваша внучка Лизанька здѣсь у дверей въ каретѣ, сказалъ Митраль на ухо Жигонне.
-- Что жъ ото значитъ? ужъ не разорились ли они?.... сказалъ Жигонне, нахмуривъ брови и стараясь по возможности принять нѣжный видъ.
Красный носъ его поблѣднѣлъ со страху.
-- А если бъ и такъ, неужели же вы не согласились бы помочь вашей внучкѣ, которая уже тридцать лѣтъ вяжетъ вамъ чулки?
-- Почему жъ и нѣтъ,если только есть обезпеченіе! отвѣчалъ Жигонне. Ужъ я бьюсь объ закладъ, что это съумасбродъ Фаллезъ втянулъ ихъ въ бѣду своими чугунными горшками! А впрочемъ у Бодойе вѣдь должны же быть деньги: да притомъ Сальярь-то что? Ну да, однимъ словомъ, все это до меня не касается; я не намѣренъ разоряться для любезной роденьки. Я поставило себѣ за правило не помогать ни другу не недругу безъ обезпеченія. Поговори съ Гобсекомъ; онъ человѣкъ жалостливой.
Всѣ ростовщики кивнули, въ знакъ одобренія, своими металлическими головами.
-- Ну, полно, Жигонне, сказалъ Гобсекъ, насмѣшливо на него поглядывая: смилуйся; вѣдь тебѣ тридцать лѣтъ чулки вязали; это чего-нибудь да стоить.
-- Ну, да это все вздоръ, сказалъ Митралъ. Мы вѣдь всё здѣсь люди свои, можно говорить откровенно. Я пришелъ вамъ предложить хорошую спекуляцію...
-- Если она хороша, такъ отчего же ты не оставилъ ее себѣ? замѣтилъ Жигонне.