Прежде всего, рѣшила она въ себѣ, онъ долженъ быть молодъ и знатнаго происхожденія. Ему надобно быть Перомъ Франціи или старшимъ сыномъ Пера; ибо я непремѣнно хочу, чтобы на моей каретѣ изображенъ былъ мой гербъ среди развѣвающейся лазурной мантіи. При томъ же это даетъ право ѣздить вмѣстѣ съ Принцами Крови по средней большой аллеѣ на Лоншанскомъ гуляньѣ. Да и батюшка думаетъ что званіе Пера со временемъ будетъ первымъ достоинствомъ во Франціи. Я хочу потомъ, чтобъ онъ былъ военной, предоставляя себѣ право заставишь его выдти въ отставку; сверхъ того онъ необходимо долженъ имѣть какой нибудь знакъ отличія, потому что тогда будутъ отдавать намъ вездѣ честь. Наконецъ всѣ эти рѣдкія качества должны будутъ обратиться, въ ничто, еслибъ это воображаемое существо не будетъ одарено любезностью, стройностью, умомъ и -- худощавостью. Это послѣднее качество, какъ оно ни измѣнчиво, особенно въ представительномъ правленіи, почитала она особенно необходимымъ. Эмилія создала себѣ какую то идеальную мѣрку, которая служила ей образцемъ; и молодой человѣкъ, который съ перваго взгляда не удовлетворялъ условіямъ худощавости, предписаннымъ въ ея программѣ, не удостоивался уже отъ ней другаго взгляда.
-- "О! Боже мой, какъ онъ толстъ!" -- это было выраженіемъ послѣдней степени ея презрѣнія.
Она говорила, что толстые люди самые дурные мужья, не способные чувствовать и недостойные быть принятыми въ образованномъ обществѣ. На ея глаза дородство въ женщинѣ было несчастіе, хотя впрочемъ на востокѣ считается оно особенною красотою; въ мущинѣ же это было преступленіе.
Всѣ сіи странныя причуды нравились по игривости, съ которою излагала ихъ Эмилія. Но Графъ де Фонтень чувствовалъ, что притязанія дочери его, коихъ безразсудность начинали уже замѣчать нѣкоторые дальновидные и не очень снисходительные женскіе умы, со временемъ сдѣлаются предметомъ пагубныхъ насмѣшекъ: онъ боялся, не издѣвается ли уже неумолимый свѣтъ надъ Эмиліей, которая такъ долго оставалась на сценѣ и такъ долго заставляла ждать развязки разыгрываемой ею драмы. Уже не одинъ актеръ, недовольный ея отказами, казалось, дожидался только случая, чтобы отмстить ей; а равнодушные и праздные начинали скучать, ибо удивленіе кажется утомительнымъ для рода человѣческаго. Старый Вандеецъ лучше другихъ зналъ, что если нужна только одна минута, чтобы взгромоздиться на подмостки свѣта, при дворѣ, въ гостиной или на сценѣ, то не болѣе нужно и для того, чтобы сорваться оттуда. И для того, въ теченіе первой зимы, послѣдовавшей за вступленіемъ на престолъ Карла X, Графъ де Фонтень удвоилъ свои старанія, чтобы соединить въ великолѣпныхъ гостиныхъ своихъ лучшую молодежь Парижа и Департаментовъ. Блескъ его праздниковъ, роскошь столовой и обѣды приправленные трюфелями, соперничествовали съ тѣми знаменитыми пирами, коими тогдашніе министры привлекали на свою сторону голоса Парламентскихъ своихъ ратниковъ. Графъ прослылъ однимъ изъ самыхъ дѣятельныхъ отравителей законодательной честности Палаты, которая едва было не умерла отъ несваренія желудка, и усиліямъ своимъ пристрой ишь дочь былъ обязанъ тѣмъ, что постоянно пользовался Королевскою милостію. Можетъ быть, онъ находилъ другую тайную выгоду продавать вдвойнѣ свои трюфели. Это замѣчаніе, сдѣланное нѣкоторыми насмѣшливыми либералами, которые вымѣщали обиліемъ словъ скудость своихъ единомышленниковъ въ Палатѣ, не имѣло никакого успѣха. Поступки Графа были вообще столь благородны, столь достойны уваженія, что онъ не подвергся ни одной изъ эпиграммъ, коими тогдашніе злоязычные журналы штурмовали триста голосовъ центра, министровъ, поваровъ, генерал-директоровъ, князей вилки и наемныхъ защитниковъ, поддерживавшихъ министерство Виллеля. По окончаніи этой кампаніи, въ продолженіе коей Графъ де Фонтень нѣсколько разъ выставлялъ всѣ свои силы, онъ додумалъ, что такое собраніе жениховъ не будетъ на этотъ разъ для дочери ежегодною фантазмагоріею и что пора съ нею посовѣтоваться.
Онъ чувствовалъ какое то внутреннее удовольствіе, при мысли, что такъ хорошо выполнилъ родительскія обязанности Изтощивъ всѣ свои старанія, онъ надѣялся, что изъ множества сердецъ, предлагаемыхъ своенравной Емиліи, вѣроятно, нашлось хотя одно, которое она отличила. Будучи не въ состояніи возобновить подобныя усилія, онъ какъ будто-бы утомился поступками своей дочери; и потому въ концѣ Поста, въ одно утро, когда голосъ его не былъ необходимъ въ засѣданіи Палаты, ибо этотъ день назначенъ былъ для пріема прошеній, рѣшился сдѣлать послѣднее торжественное употребленіе родительской своей власти.
Камердинеръ дорисовывалъ на желтомъ черепѣ Графа де Фонтеня напудренную дельту, которая съ висячими ailes de pigeon поддерживала: его прическу * когда сей послѣдній съ тайнымъ волненіемъ приказалъ старому слугѣ доложить гордой красавицѣ, чтобъ она немедленно предстала предъ главу семейства.
-- "Іосифъ" -- сказалъ Графъ камердинеру, когда онъ кончилъ совершенно свое дѣло -- "убери эту салфетку, подними занавѣски, разставь кресла по мѣстамъ, выбей коверъ передъ каминомъ, оботри вездѣ пыль! Скорѣе!.. Да отвори окно, чтобъ освѣжить воздухъ.''
Безпрерывными приказаніями Графъ почти сбилъ съ ногъ, камердинера, который угадывая намѣреніе своего господина, старался всячески сообщить нѣкоторое великолѣпіе комнатѣ, по обыкновенію самой безпорядочной во всемъ домѣ. И дѣйствительно ему удалось въ нѣкоторой гармоніи размѣстить груды счетовъ, картоновъ, книгъ и мебелей этого таинственнаго святилища, въ коемъ взвѣшивались выгоды Королевскихъ имуществъ.
Приводя этотъ хаосъ въ порядокъ, Іосифъ съ намѣреніемъ выставилъ на видъ, какъ въ модномъ магазинѣ, тѣ вещи, кои могли быть пріятны для глазъ, и пестротою цвѣтовъ своихъ образовать нѣкоторый родъ бюрократической поэзіи: потомъ остановился посреди этого дедала бумагъ, которыя въ нѣкоторыхъ мѣстахъ лежали даже на полу, подивился самъ своему искусству и покачавъ головою вышелъ.
Но Графъ не совсѣмъ раздѣлялъ на этотъ разъ доброе мнѣніе своего слуги, и прежде нежели усѣлся въ огромныя, обитыя краснымъ сафьяномъ кресла съ выгнутою спинкою, бросилъ вокругъ себя недовѣрчивый взглядъ, съ враждебнымъ видомъ посмотрѣлъ на бѣлизну своего халата, сдунулъ съ него нѣсколько порошинокъ табаку, вытеръ носъ, прибралъ щипцы и лопатки, раздулъ огонь, поправилъ туфли, откинулъ назадъ небольшой пучокъ, который помѣстился горизонтально между воротникомъ жилета и халатомъ, и приведя его опять въ перпендикулярное положеніе, смахнулъ щеткою золу съ камина, который предательски изобличалъ упорство его катарры.