-- В ее-то годы, -- ворчала кухарка, указывая Викторине на хозяйку.
Госпожа Кутюр и ее воспитанница, на плече которой спал Эжен, остались в столовой одни. Громкий храп Кристофа оглашал затихший дом, составляя контраст с тихим сном Эжена, спавшего мило, как дитя. Викторина радовалась тому, что могла позволить себе одно из тех добрых дел, в которых изливаются все чувства женщины, и, не совершая греха, ощущать биение сердца юноши около своего сердца; лицо ее приняло выражение какого-то материнского покровительства и гордости. Множество мыслей бродило в ее голове, и сквозь них пробивалось мятежное чувство сладострастия, возбужденное юной и чистой теплотой их тел.
-- Милая девушка! Бедняжка! -- сказала госпожа Кутюр, пожимая ей руку.
Старая дама любовалась простодушным и страдальческим личиком, которое озарял ореол счастья. Викторина напоминала одну из тех наивных средневековых картин, где художник, оставляя в небрежении аксессуары, приберег волшебство спокойной и благородной кисти для лица, желтоватого по тону, но словно освещенного золотыми отблесками неба.
-- А ведь он выпил не больше двух стаканов, матушка, -- сказала Викторина, поглаживая волосы Эжена.
-- Будь он кутилой, деточка, он хмелел бы от вина не больше других. Опьянение говорит в его пользу.
На улице раздался грохот подъезжающего экипажа.
-- Матушка, -- сказала девушка. -- Это господин Вотрен. Поддержите господина Эжена. Мне не хотелось бы, чтобы этот человек увидел меня в такой позе; слова его грязнят душу, а взгляды смущают женщину, точно с нее снимают платье.
-- Нет, -- ответила госпожа Кутюр, -- ты ошибаешься! Господин Вотрен -- славный человек, он немного похож на покойного Кутюра; резкий, но отзывчивый, добродушный ворчун.
В эту минуту в комнату незаметно вошел Вотрен и окинул взглядом двух детей, представлявших живописную группу, которую ласкал свет лампы.