-- У баронессы де Нусинген.
-- У дочери господина Горио, -- отозвался студент. При этом имени все взоры перенеслись на бывшего макаронщика, который смотрел на Эжена с какою-то завистью.
На улице Сен-Лазар Растиньяк подъехал к одной из тех легких построек с тоненькими колонками, с жалким портиком, которые считаются в Париже красивыми, -- к настоящему дому банкира, полному дорогих затей, лепных украшений, с выложенными мраморной мозаикой площадками лестниц. Он застал госпожу де Нусинген в маленькой гостиной, расписанной в итальянском вкусе и разукрашенной, как кафе. Баронесса была грустна. Ее старания скрыть свое горе тем более заинтересовали Эжена, что в ней не было ни тени притворства. Он думал обрадовать эту женщину своим присутствием, а застал ее в отчаянии. Это уязвило его самолюбие.
-- Я не имею права на ваше доверие, сударыня, -- сказал он, подшучивая над ее озабоченным видом. -- Но если я вам помешал, то надеюсь на ваше чистосердечие, вы скажете мне это откровенно.
-- Оставайтесь, -- промолвила она, -- если вы уйдете, я буду в полном одиночестве. Нусинген обедает в городе, и мне не хотелось бы быть одной, мне надо рассеяться.
-- Но что с вами?
-- Я скажу это кому угодно, только не вам! -- воскликнула она.
-- Я хочу знать. Значит, ваш секрет имеет какое-то отношение ко мне.
-- Может быть! Впрочем, нет, -- продолжала она, -- это семейные дрязги, которые должны быть погребены в тайниках сердца. Разве я не говорила вам этого третьего дня? Я несчастна. Золотые цепи -- самые тяжелые.
Когда женщина говорит молодому человеку, что она несчастна, а этот молодой человек умен, хорошо одет и в кармане у него легко доставшиеся полторы тысячи франков, он неизбежно подумает то же, что подумал Эжен, и сделается фатом.