-- "Надобно все это спасти!" сказалъ Генералъ.
-- "Завтра утромъ"-- продолжалъ онъ -- "Русскіе будутъ владѣть Студенкой; надобно сжечь мостъ, какъ скоро они появятся... и такъ, другъ мои, смѣлость и мужество! Пробейся на высоты! Скажи, Генералу Фурнье, что ему едва остается время очистить позицію, пробиться сквозь этотъ народъ и перейти черезъ мостъ. Когда увидишь, что онъ снимется, то слѣдуй за нимъ; потомъ, съ помощію нѣсколькихъ сильныхъ и бодрыхъ рукъ, жги безжалостно всѣ эти бивуаки, экипажи, ящики, кареты... все!.. Гони эту толпу на мостъ! Понуждай все, что можетъ еще двигаться, бѣжать на ту сторону! Пожаръ теперь остался единственнымъ нашимъ спасеніемъ." Еслибъ Бертье позволилъ мнѣ истребить эти проклятые экипажи, рѣка не поглотила бы никого... кромѣ моихъ бѣдныхъ понтоньеровъ... этихъ пятидесяти героевъ, кои спасли армію и... которыхъ забудутъ!"..
Генералъ закрылъ лобъ рукою и остался безмолвенъ. Онъ чувствовалъ, что Польша будетъ его гробомъ и что ни одного голоса не возвысится во славу тѣхъ великихъ людей, кои остались въ волнахъ... въ волнахъ Березины! чтобъ вбить сваи для мостовъ... Одинъ изъ нихъ живетъ еще, или, говоря точнѣе, страдаетъ, въ глуши деревни... безвѣстный!.
Адъютантъ отправился.
Едва великодушный офицеръ отъѣхалъ шаговъ сто по направленію къ Студенкѣ, какъ Генералъ Эбле, разбудивъ пять или шесть страждущихъ понтоньеровъ, началъ свой истинно благодѣтельный подвигъ, зажегши бивуаки, расположенные вокругъ моста, и понудивъ такимъ образомъ ближайшихъ солдатъ перебираться черезъ Березину.
Между тѣмъ Молодой Адъютантъ добрался, не безъ труда, до единственной деревянной избы, оставшейся въ Студенкѣ.
"Лачуга видно биткомъ набита, пріятель?" сказалъ онъ человѣку, котораго увидѣлъ снаружи передъ избой.
-- "Если ты продерешься, то будешь славный молодецъ!" отвѣчалъ офицеръ, не оборачиваясь и продолжая рубить саблею бревна избы.
"Ба! да это ты, Филиппъ!" вскричалъ Адъютантъ, узнавъ по голосу одного; изъ своихъ друзей.
-- "Я!.. А это ты, старичокъ!" возразилъ Г. де Сюси, взглянувъ на Адъютанта, которому, какъ и ему, было не больше двадцати трехъ лѣтъ." Я думалъ, что ты уже по ту сторону этой проклятой рѣки! Не привезъ ли ты намъ пирожнаго и конфетовъ для дессерту! Мы бы приняли тебя славно"... продолжалъ онъ, сдирая съ бревенъ кору, на кормъ своей лошади.