-- Лошадь!.. Лошадь!..
То былъ крикъ единодушный. Всѣ голоса слились въ одинъ голосъ.
-- Прочь, прочь!.. Берегись!.. вскричали два или три солдата, Прицѣливаясь въ лошадь.
-- "Тс! негодная сволочь! Я васъ всѣхъ опрокину въ этотъ огонь... Тамъ много мертвыхъ лошадей!. Ступайте туда!"..
-- "Ге! ге! какой шутникъ!" возразилъ одинъ колоссальный гренадиръ. "Разъ! два!.. Слышишь?.. Посторонишься, или нѣтъ?.. Нѣтъ?.. Ну! какъ изволишь... Эй!"..
Крикъ женщины заглушилъ ударъ выстрѣла. По счастію Филиппъ не былъ раненъ: но лошадь его пала. Такъ какъ бѣдное животное еще боролось съ смертію, то три человѣка бросились и прикололи его штыками.
-- "Каннибалы! дайте мнѣ, по крайней мѣрѣ, взять попону и пистолеты!" вскричалъ Филиппъ въ отчаяніи,
-- О пистолетахъ не споримъ! отвѣчалъ гренадиръ: что до попоны, то вотъ бѣдный пѣшеходъ, у котораго для дня не было во рту ни капли... видишь, какъ онъ колотитъ зубъ объ зубъ, въ своемъ платьѣ, подбитомъ уксусомъ! Это нашъ Генералъ!
Филиппъ замолчалъ, взглянувъ на бѣдняка, у котораго обувь и исподнее платье было все въ дырахъ, а голова прикрывалась мерзкой фуражкой, набитой снѣгомъ.
Тогда онъ поспѣшилъ взять свои пистолеты; и, между тѣмъ какъ привязывалъ ихъ къ поясу, пятеро притащили убитое животное къ костру и начали свѣжевать его такъ ловко, какъ самые искусные мясники въ Парижѣ. Куски хватали и бросали на уголья съ удивительною быстротою. Маіоръ подошелъ къ женщинѣ, которая; узнавъ его, Испустила крикъ ужаса. Онъ нашелъ ее неподвижно сидѣвшую на подушкѣ изъ кареты и отогрѣвающуюся при огнѣ. Она взглянула на него безмолвно, даже не улыбнувшись. Тогда Филиппъ увидѣлъ подлѣ ней солдата, которому поручилъ карету на сохраненіе. Бѣднякъ былъ раненъ. Подавленный числомъ. Онъ долженъ былъ уступить солдатамъ, напавшимъ на него; но, подобно собакѣ, защищавшей до послѣдней крайности обѣдъ своего господина, взялъ наконецъ долю въ добычѣ и сдѣлалъ себѣ родъ плаща изъ старой бѣлой простыни. Въ эту минуту онъ переворачивалъ на угольяхъ кусокъ лошадинаго мяса и Маіоръ прочелъ на лицѣ его радость, которую чувствовалъ онъ, приготовляя себѣ такую лакомую пирушку.