Графъ де Вандьеръ, за три дня впавшій въ состояніе дѣтской несмысленности, сидѣлъ также на подушкѣ, возлѣ своей жены. Онъ смотрѣлъ тусклыми, неподвижными глазами на эти пирамидальные огни, коихъ теплота начинала разогрѣвать его оцѣпенѣлость. Ружейный выстрѣлъ, прибытіе Филиппа, столь же мало тронули его, какъ и сраженіе, въ слѣдствіе коего карета была разграблена.
Сначала Филиппъ схватилъ руку молодой Графини, какъ будто для того, чтобъ выразить ей свою привязанность и огорченіе, которое чувствовалъ, видя ее доведенную до такой крайности; но остался безмолвенъ подлѣ ней, сѣвши на грудѣ снѣга, которая подмывала сама себя, тая на огнѣ. Онъ самъ уступила наконецъ животному наслажденію отогрѣться; забывая опасность, забывая все. Его лице, противъ воли, искоробилось выраженьемъ радости, почти звѣрской; и онъ ожидалъ съ нетерпѣніемъ, чтобы кусокъ лошади, данный его солдату, изжарился; ибо запахъ этого выпачканнаго угольями мяса раздражалъ въ немъ голодъ, а голодъ заставлялъ молчать его сердце, мужество и -- любовь. Онъ смотрѣлъ безъ всякаго огорченія и гнѣва на разграбленіе своей кареты. Окружавшіе костеръ, раздѣлили промежъ себя одѣяла, подушки, шубы, платье женское и мужское, принадлежавшія Графу, Графинѣ и Maiору. Филиппъ обернулся, чтобъ посмотрѣть, не осталось ли чего въ ящикахъ. При блескѣ огней, онъ замѣтилъ, что золото, бриліанты, серебро Графини, было разбросано; никто не думалъ присвоить себѣ ни малѣйшей вещицы.
Всѣ, коихъ случай собралъ вокругъ костра, хранили молчаніе, которое было ужасно. Каждый дѣлалъ только то, что считалъ для себя необходимымъ. Ихъ крайность имѣла въ себѣ даже нѣчто каррикатурное. Лица, искаженныя холодомъ, напитаны были грязью, по которой слезы, отъ глазъ до оконечности щекъ, прорыли глубокія борозды, свидѣтельствовавшія толщину сей безобразной личины. Неопрятныя длинныя бороды еще болѣе увеличивали ихъ отвратительность. Одни были окутаны въ женскія шали; другіе прикрывались конскими чепраками, истасканными попонами, лохмотьями забитыми инеемъ, который, тая на огнѣ, лилъ съ нихъ ручьями; у нѣкоторыхъ одна нога была въ сапогѣ, другая въ башмакѣ. Не было ни одного, чей костюмъ не представлялъ бы жалкой и смѣшной уродливости. Но окруженные множествомъ столь забавныхъ по видимому фигуръ и сценъ, всѣ были мрачны и суровы. Молчаніе прерывалось только хрустѣніемъ дерева, трескомъ огня, отдаленнымъ ропотомъ лагеря и сабельными ударами, наносимыми убитой лошади тѣми изъ солдатъ, кои наиболѣе голодали, чтобы высѣчь изъ ней лучшіе куски. Нѣкоторые несчастные, уставшіе болѣе другихъ, спали. Когда кто-нибудь изъ нихъ скатывался въ огонь, никто не подымалъ его; ибо эти строгіе логики думали, что, если онъ еще не умеръ, то огонь самъ заставитъ его искать другаго болѣе покойнаго мѣста. Если несчастливецъ пробуждался и погибалъ въ огнѣ, никто не жалѣлъ объ немъ; только нѣкоторые солдаты взглядывали другъ на друга, какъ будто для того, чтобъ оправдать свою беззаботливость, повѣряя равнодушіе другихъ.
Молодая Графиня уже два раза была свидѣтельницею подобныхъ сценъ: она оставалась безмолвною и неподвижною.
Когда разные куски мяса, брошенные на уголья, зажарились, то каждый началъ утолять свой голодъ съ тою прожорливостью, которая, даже въ животныхъ, кажется такъ отвратительна,
-- Въ первый разъ доводится мнѣ видѣть тридцать пѣхотинцевъ на одной лошади!.. вскричалъ гренадиръ, который ее свалилъ.
Эта острота была единственное свидѣтельство національнаго Французскаго духа.
Вскорѣ большая часть бѣдняковъ завернулись въ свои лохмотья, помѣстились на доскахъ, на всемъ, что могло предохранить ихъ отъ соприкосновенія съ снѣгомъ, и заснули, не заботясь о завтрашнемъ днѣ.
Когда Маіоръ отогрѣлся и утолилъ свой голодъ, непреодолимая дремота отяготѣла надъ его рѣсницами. Юлія спала. Онъ глядѣлъ на нее, пока боролся еще со сномъ. Юлія была окутана въ шубу и толстый драгунскій плащь. Голова ея лежала на подушкѣ, замаранной кровью. Она спрятала ноги свои подъ плащь. Мѣховая шапка, подвязанная платкомъ подъ шею, предохраняла лице ея отъ холода, сколько было возможно. Въ этомъ состояніи она не походила ни на что. Это была безобразная масса. Только когда Графиня обернула во снѣ голову свою къ огню, Маіоръ могъ видѣть ея закрытые глаза и часть лба. Была ли то послѣдняя изъ торговокъ, скитающихся за арміей? Или прелестная женщина, слава любовника, царица баловъ, обожаемая сильфида, блистающая красотой и свѣжестью? Увы! самый проницательный глазъ преданнѣйшаго друга не могъ различить ничего... Это была вещь безъ имени, связка тряпья и лохмотьевъ, трупъ бездушный! Любовь уступила холоду, даже въ сердцѣ женщины!
Сквозь густую пелену, которую неодолимый сонъ простиралъ надъ глазами Маіора, уже видѣлъ онъ мужа и жену, какъ двѣ маленькія точки. Пламя костра, эти разбросанныя фигуры, эта ужасная стужа, которая ревѣла въ трехъ шагахъ отъ бѣгучей теплоты... все превращалось въ мутное сновидѣніе.