-- "Ахъ!" отвѣчалъ печально Филиппъ: "когда она была женщиной, у ней не было этой страсти."..
Полковникъ взялъ промежь большаго и указательнаго пальца правой руки кусочекъ сахару и показалъ его Юліи: она испустила снова дикой крикъ и бросилась стремительно къ Филиппу; но вдругъ остановилась, удерживаемая инстинктуальнымъ чувствомъ боязни, которую внушало ей незнакомое лице. То посматривала она на сахаръ., то отворачивала голову, какъ несчастныя собаки, коимъ господа запрещаютъ прикасаться къ корму, пока онѣ не кончатъ до послѣдней буквы алфавита, медленно повторяемаго. Наконецъ животная страсть восторжествовала надъ страхомъ: Юлія бросилась къ Филиппу. Она боязливо протянула свою миленькую ручку, чтобъ схватить добычу, и должна была коснуться руки Филиппа. Потомъ схватила кусокъ и убѣжала.
Эта ужасная сцена довершила отчаяніе Филиппа. Онъ залился слезами и убѣжалъ самъ въ залу пріорства.
"Неужели любовь будетъ имѣть меньше бодрости и мужества, чѣмъ дружба?" сказалъ ему Г. Фанжа, который за нимъ послѣдовалъ. "Я не теряю надежды, Г. Баронъ! Моя бѣдная племянница была гораздо въ худшемъ положеніи!"
-- "Въ худшемъ!" вскричалъ Филиппъ.
"Да!" отвѣчалъ медикъ. "Она ходила нагая!"...
Полковникъ сдѣлалъ движеніе ужаса и поблѣднѣлъ. Г. Фанжа, принявъ сію блѣдность за дурной признакъ, пощупалъ у него пульсъ. Сильная горячка пылала во всемъ его составѣ. Медикъ добился отъ него, чтобъ онъ легъ, и приготовилъ ему легкій пріемъ опіума, дабы доставишь сонъ, сколько возможно спокойный и чуждый болѣзненныхъ призраковъ,
Прошло около осьми дней, въ продолженіе коихъ Баронъ де Сюси часто былъ жертвою лютѣйшихъ мукъ: но вскорѣ въ глазахъ его не стало слезъ, и сердце., которое безпрестанно рвалось, не умѣя привыкнуть, къ плачевному зрѣлищу сумасшествія Графини, наконецъ какъ будто помирилось съ симъ ужаснымъ положеніемъ, Онъ нашелъ отраду своей скорби: страдалъ болѣе или менѣе, но все страдалъ. Его героизмъ не зналъ никакихъ предѣловъ. Онъ имѣлъ мужество пріучить къ себѣ Юлію, выбирая ей самыя лучшія лакомства съ расточительной щедростью. Наконецъ, употребляя всевозможныя ласки и нѣжности, дабы овладѣть постепенно симъ животнымъ инстинктомъ, послѣднимъ лоскуткомъ смысла несчастной Графини, онъ умѣлъ сдѣлать ее болѣе ручною, чѣмъ была она когда-либо въ настоящемъ плачевномъ состояніи.
Когда Полковникъ сходилъ поутру въ паркъ, и искалъ напрасно Юлію, не зная, на какомъ деревѣ, она прохлаждалась, съ какой птичкою или съ какимъ звѣркомъ играла, на какой кровлѣ гнѣздилась, онъ насвистывалъ извѣстную Французскую пѣсню: Partant pour la Syrie! съ коей соединялось, воспоминаніе объ одной трогательной сценѣ ихъ прежней любви: и тогда Юлія немедленно прибѣгала къ нему съ быстротою молодой лани.
Вскорѣ, Филиппъ пріучилъ ее садиться, къ себѣ на колѣна-Л обвивать свои гибкія, бѣлыя руки вокругъ его. шеи: и въ семъ, положеніи, столь драгоцѣнномъ для любящихся, кормилъ ее всякими сахарными сластями. Юлія наконецъ совершенно призналась и привыкла къ Барону. Она болѣе не боялась его. Часто, поѣвши весь сахаръ, она обыскивала, съ комическимъ любопытствомъ, всѣ карманы своего друга; и ея жесты имѣли всю механическую быстроту движеній, обезьяны. Когда наконецъ удостовѣрялась, что ничего больше не было, то смотрѣла на Филиппа глазами прозрачными, безъ мысли, безъ чувства, и играла съ нимъ: то пыталась снять съ, него сапогъ, чтобъ видѣть его ногу; то рвала перчатки его; то надѣвала шляпу. Она позволяла ему расчесывать пальцами ея длинные волосы, брать ее въ свои объятія; принимала отъ него безъ всякаго удовольствія пламенные поцѣлуи и безмолвно глядѣла на него, когда онъ проливалъ слезы. Она понимала очень хорошо свистъ пѣсни: Partant pour la Syrie! но Полковникъ потерялъ напрасно труды, стараясь выучить ее произносишь собственное свое имя: Юлія!..