Надежда, поддерживавшая его въ сихъ ужасныхъ страданіяхъ, не исчезала. Если, въ прекрасное осеннее утро, онъ видѣлъ Графиню, спокойно сидѣвшую на скамьѣ, подъ сѣнію поблекшаго тополя, то ложился у ея ногъ и смотрѣлъ ей въ глаза, до тѣхъ поръ пока она позволяла себя видѣть. Тогда онъ сторожилъ внимательно живой блескъ, сверкавшій изъ ея зѣницъ, все надѣясь, что это зеркало перестанетъ быть безчувственнымъ и что пламя сіе наконецъ загорится смысломъ. Иногда, обманывая себя, онъ увѣрялся, что сіи твердые, неподвижные лучи, снова сотрясались, умягчались и оживали; тогда вскрикивалъ онъ:
-- "Юлія!.. Юлія!.. Ты меня понимаешь... Ты меня видишь!"
Но Графиня слушала эти восклицанія, какъ шумъ, какъ усиліе вѣтра, колышащаго деревья, какъ мычаніе коровы, на которую часто взлѣзала; и Полковникъ ломалъ руки въ отчаяніи, которое возобновлялось безпрестанно. Время и сіи тщетныя покушенія только что умножали его скорбь.
Однажды вечеромъ, когда небо было тихо, посреди воцаряющейся тишины и безмолвія, Г. Фанжа замѣтилъ Барона, заряжающаго пистолетъ. Старый врачъ понялъ, что Филиппъ потерялъ всякую надежду. Онъ почувствовалъ, что кровь хлынула къ его сердцу, и, если смогъ воспротивиться круженію, которое овладѣвало имъ, то потому что охотнѣе желалъ видѣть племянницу свою живою и сумасшедшею, чѣмъ мертвою. Онъ побѣжалъ къ Барону.
"Что вы дѣлаете?" сказалъ онъ,
-- "Это для меня" -- отвѣчалъ Полковникъ, показывая ему на скамьѣ уже заряженный пистолетъ -- "а это -- для ней", прибавилъ онъ, вколотивъ пыжь въ другой, который находился? у него въ рукахъ.
Графиня валялась по землѣ, играя пулями, играя смертью.
"Итакъ вы не знаете" -- перервалъ хладнокровно медикъ, стараясь скрыть свой ужасъ -- "что нынѣшнею ночью, во снѣ, она промолвила: "Филиппъ!"..
-- "Она выговорила мое имя!" вскричалъ Баронъ, уронивъ пистолетъ, который Юлія тотчасъ подхватила.
Тогда, вырвавъ съ ужасомъ изъ рукъ Графини смертоносное оружіе, онъ схватилъ со скамьи заряженный пистолетъ и бросился бѣжать.