"Прощай!" говорила она: "прощай!"
Полковникъ задрожалъ: ему показалось, что онъ сообщилъ несчастной свое изступленіе. Раздирающій крикъ, возбужденый надеждою, послѣднее усиліе вѣчицй любви, неугасимо кипящей страсти, должно было найти отзывъ въ его подругѣ.
-- "О моя Юлія! Мы будемъ счастливы!"
Она испустила крикъ радости и щеки ея о цвѣтились неопредѣленнымъ мерцаніемъ смысла...
-- "Юлія! Она узнаетъ меня! Юлія! "
Полковникъ чувствовалъ, что сердце его надмѣвалось, глаза взмокли. Но вдругъ онъ увидѣлъ, что Графиня показывала ему маленькой кусочекъ сахару, который нашла, обшаривая его, когда онъ говорилъ. Эти поиски и эта находка была причиною его заблужденія; онъ принялъ за человѣческій смыслъ эту низшую степень разума, эту лукавую смѣтливость обезьяны.
Филиппъ упалъ безъ памяти.
Г. Фанжа нашелъ Графиню сидѣвшую подлѣ своего друга. Безчувственно грызла она сахаръ, дѣлая разныя гримасы удовольствія, коимъ можнобъ было подивиться, еслибъ она была въ своемъ разумѣ, и которыми она весьма забавно передразнивала попугая и маленькаго котенка, бывшихъ предметами особенной ея любви.
-- "Ахъ! другъ мой!" вскричалъ Филиппъ, пришедши съ себя: "я умираю всякой день, всякую минуту!... Я слишкомъ люблю ее... Мнѣ бы легко было перенесть все, еслибъ, въ сумасшествіи своемъ, она сохранила хотя сколько нибудь женскаго, человѣческаго... Но видѣть ее утратившею всякой стыдъ... видѣть одичавшею до такой степени."
"Такъ вамъ надобно оперное, театральное сумасшествіе?" сказалъ строго Г. Фанжа. "Ваша страсть, ваше самоотверженіе, покорены предразсудкамъ... Эхъ, сударь! Для васъ отказался я отъ печальнаго удовольствія кормить мою бѣдную племянницу; вамъ уступилъ наслажденіе играть съ ней; оставилъ себѣ только самыя тягостныя обязанности... Когда вы спите, я надъ ней бодрствую... Ступайте, сударь, покиньте ее! Оставьте эту печальную пустынь! Я умѣю жить съ этимъ несчастнымъ, прелестнымъ твореніемъ; я понимаю ея сумасшествіе, разумѣю ея движенія, раздѣляю всѣ ея тайны... Когда-нибудь вы будете мнѣ благодарны!"...