Оба друга обнялись.
"Если вы хотите, чтобъ планъ вашъ былъ успѣшенъ, не показывайтесь въ этомъ нарядѣ и экипажѣ. Сегодня вечеромъ, я дамъ ей небольшой пріемъ опіума потомъ, во время сна, мы одѣнемъ ее, какъ она была одѣта подъ Студенкою, и положимъ ее въ карету... Я самъ поѣду за вами въ берлинѣ."
Около двухъ часовъ утра, Графиня была перенесена въ карету. Два или три крестьянина освѣщали это странное похищеніе. Юлію уложили на подушкахъ, окутали грубымъ одѣяломъ; и, по приказанію Полковника, начали бросать снѣгъ на карету, какъ вдругъ пронзительный крикъ раздался въ тишинѣ ночи. Филиппъ и медикъ увидѣли Женевьеву, которая выскочила полу-нагая изъ нижней комнаты, гдѣ спала. Дурочка только что проснулась. Ея бѣлые волосы были растрепаны; она заливалась горючими слезами.
-- Прости!.. прости!.. все кончено!.. прости!.. кричала она.
"Что ты, Женевьева! что съ тобою?" сказалъ ей Г. Фанжа.
Женевьева махнула головой съ выраженіемъ отчаянія, подняла глаза къ небу, взглянула на карету, испустила дикой продолжительной визгъ, обнаруживавшій глубокой ужасъ, и воротилась назадъ, безмолвная.
-- "Это благопріятное предвѣщаніе!" вскричалъ Полковникъ. "Дурочка жалѣетъ, что у ней не будетъ подруги... Она можетъ быть видитъ, что Юлія возвратитъ разумъ."
"Дай Боже!" отвѣчалъ Г. Фанжа изъ глубины сердца..
По расчисленію Полковника, Юлія должна была въ десять часовъ утра въѣхать на берега вымышленной Березины... Она разбужена была взрывомъ пороховаго ящика, шагахъ во ста отъ сцены. То былъ сигналъ. Тысяча крестьянъ испустили ужасный крикъ, подобный тому отчаянному ура, которое поразило самихъ Русскихъ, когда двадцать тысячъ несчастныхъ увидѣли себя преданными въ добычу смерти или плѣна, При семъ крикѣ, при семъ взрывѣ, Графиня выскочила изъ кареты. Съ бѣшенымъ неистовствомъ побѣжала она по снѣжной равнинѣ, увидѣла сожженные бивуаки и роковой плотъ, который бросали въ полузамерзшую рѣку. Маіоръ Филиппъ былъ здѣсь, сверкая саблею надъ мятущеюся толпою. Юлія испустила крикъ, который оледенилъ всѣ сердца. Она стала предъ Г. де Сюси, который трясся всѣмъ тѣломъ -- и, какъ будто, вошла въ себя. Сначала взглянула она блуждающимъ, неопредѣленнымъ взоромъ на эту страшную картину. Съ минуту глаза ея сверкали тѣмъ безсмысленнымъ блескомъ, коему дивимся мы въ яркой зѣницѣ хищной птицы; но потомъ положила себѣ на лобъ руку, съ явнымъ выраженіемъ человѣческаго размышленія, всмотрѣлась въ это живое воспоминаніе, въ эту прошедшую жизнь, предъ, ней воскрешенную, обернулась быстро къ Филиппу и -- увидѣла его! Ужасное безмолвіе царствовало. Полковникъ едва переводилъ духъ и не смѣлъ произнести ни слова. Г. Фанжа рыдалъ. Прекрасное лице Юліи оцвѣтилось легкимъ румянцемъ; потомъ, разгараясь болѣе и болѣе, заиграло всею огненною свѣжестію юности, покрылось яркимъ пурпуромъ. Кровь, жизнь, одушевленныя вспыхнувшимъ смысломъ, разливались, какъ пламя пожара. Судорожное сотрясеніе проникло. весь составъ ея, до глубины сердца. Наконецъ, сіи явленія, возникшія въ одно мгновеніе, какъ будто слились въ одинъ локусъ, когда очи Юліи сверкнули небеснымъ лунемъ, разумнымъ пламенемъ. Она ожила, она опамятовалась... все тѣло ея содрогнулось... Самъ, Богъ вторично разрѣшилъ этотъ оцѣпенѣвшій языкъ и возжегъ свой огнь въ этой погасшей душѣ. Воля пробудилась...
-- "Юлія! Юлія!" вскричалъ Полковникъ.