Женщина остановилась, чтобъ взглянуть на обоихъ пришельцевъ. На головѣ у ней былъ красный платокъ, изъ подъ котораго выбивались пряди бѣлокурыхъ волосѣ довольно похожихъ на хлопья кудели. Полосатая юбка изъ грубой шерсти, весьма короткая, едва простирались до колѣнъ. Грудь не прикрывалась никакою косынкою; можно было счесть ее принадлежащею къ одному изъ тѣхъ Краснокожихъ Племенъ (Peaux Rouges), кои такъ прославлены Куперомъ; ибо ея голыя ноги руки и шея, казалось, были кирпичнаго цвѣта. Ни малѣйшаго луча смысла не примѣтно было на ея плоскомъ лицѣ. Сѣро-голубые глаза были холодны и тусклы", Нѣсколько рѣдкихъ, совершенно бѣлыхъ волосъ занимали мѣсто бровей. Наконецъ, въ искривленномъ ртѣ ея виднѣлся безпорядочный строй зубовъ, бѣлизною не уступающихъ собачьимъ. Она медленно подошла къ рѣшеткѣ, смотря на обоихъ охотниковъ съ безсмысленномъ видомъ, и какъ будто улыбаясь; но ея улыбка была тягостна и принужденна.
-- "Гдѣ мы?.. Что это за домъ?.. Кому онъ принадлежитъ?.. Кто ты?.. Здѣшняя ли?"...
На сіи вопросы и на множество другихъ, коими поочередно закидали ее оба друга, она отвѣчала одними глухими гортанными звуками, болѣе свойственными животному, чѣмъ разумному, словесному созданію.
-- "Развѣ ты не видишь, что это глухо-нѣмая?" сказалъ наконецъ Судья.
-- Добрыхъ-Людей!. вскричала наконецъ крестьянка.
-- "А! понимаю! Это долженъ быть старинный монастырь Добрыхъ-Людей"... продолжалъ Г. д'Альбонъ.
Тогда распросы начались опять; но, какъ своенравное дитя, крестьянка заупрямилась, начала играть своимъ деревяннымъ башмакомъ, крутить веревку, на которой привязана была корова, смотря на обоихъ охотниковъ и разглядывая всѣ принадлежности ихъ одежды; потомъ снова стала ворчать, визжать, но не говорила ни слова.
"Имя твое?" спросилъ ее наконецъ Филиппъ, устремивъ на нее пристально взоръ свой, какъ будто хотя ее околдовать.
-- Женевьева!.. отвѣчала она.
Потомъ бросилась отъ нихъ, испуская дикій, не человѣческій хохотъ.