-- Въ домъ?-- спросилъ Оскаръ.

-- Въ домъ!-- воскликнулъ Жоржъ.

-- Въ домъ,-- повторилъ Шиннеръ.

-- Ну, вы храбрый малый!-- воскликнулъ Леже.-- Я не рѣшился бы на это, о, нѣтъ!

-- Тѣмъ болѣе, что вы и не прошли бы въ ту дверь,-- продолжалъ Шиннеръ.-- Итакъ, вхожу и чувствую, что двѣ маленькія ручки, мягкія, какъ шелуха луковицы, умоляютъ меня молчать. Мнѣ шепчутъ на ухо по-венеціански: "онъ спитъ!" Затѣмъ, убѣдившись въ томъ, что никто не встрѣтитъ насъ, мы отправляемся, Цена и я, гулять вдоль городскихъ укрѣпленій, но, представьте себѣ, въ сопровожденіи старой, безобразной дуэньи, напоминавшей дворника. Она слѣдовала за нами, какъ тѣнь, я не могъ склонить жену пирата отослать эту нелѣпую компаньонку. На слѣдующій вечеръ мы повторяемъ нашу прогулку. Я хотѣлъ отослать старуху, но Цена воспротивилась этому, а такъ какъ моя возлюбленная говорила по-гречески, а я по-венеціански, то мы не могли понять другъ друга и разстались въ ссорѣ. Переодѣваясь, я думалъ: "вѣроятно, въ слѣдующій разъ не будетъ старухи и мы будемъ объясняться на языкѣ любви..." Однако, оказалось, что именно старуха-то и спасла меня, какъ вы сейчасъ увидите. Была такая дивная погода, что,не желая дать повода къ подозрѣніямъ, я пошелъ гулять, помирившись предварительна съ красавицей. Погулявъ вдоль укрѣпленій, я спокойно возвращаюсь, опустивъ руки въ карманы, какъ вдругъ вижу, что улица биткомъ набита народомъ. Собралась огромная толпа, точно ожидая зрѣлища казни. Эта толпа набрасывается на меня... меня арестуютъ, связываютъ и ведутъ подъ охраной полицейскихъ. О, вы не знаете, и дай Богъ, чтобы вы никогда не узнали, что значитъ прослыть убійцей въ глазахъ разъяреннаго населенія, которое забрасываетъ васъ камнями и преслѣдуетъ васъ ревомъ по всей главной улицѣ маленькаго города, требуя вашей смерти... Ахъ, всѣ эти глаза кажутся многочисленными огнями, всѣ рты выкрикиваютъ брань... изъ зловѣщаго моря ярости вырываются страшные крики: "Смерть убійцѣ!":

-- Такъ эти далматинцы кричали по-французски?-- спросилъ графъ.-- Вы такъ живо передаете эту сцену, точно она происходила вчера.

ІІІиннеръ смутился.

-- Бунтари всего міра говорятъ однимъ языкомъ!-- сказалъ глубокомысленный политикъ Мистигрисъ.

-- Наконецъ,--продолжалъ ІІІиннеръ,--когда я очутился въ залѣ суда, въ присутствіи судебныхъ властей города, я узналъ, что проклятый корсаръ умеръ, отравленный Ценой. Клянусь вамъ, я ничего не зналъ объ этой мелодрамѣ. Оказалось, что гречанка, дабы урвать свободную минутку, клала опій въ грогъ пирата (въ этой странѣ много маку, какъ сообщилъ вамъ полковникъ Черни-Жоржъ), а старуха ошиблась въ дозѣ. Огромное состояніе несчастнаго пирата составляло несчастье Цены, но старуха такъ наивно объяснила все происшествіе, что я тотчасъ же послѣ ея показаній былъ освобожденъ отъ суда и получилъ предписаніе мэра и австрійскаго полицейскаго коммиссара немедленно уѣхать въ Римъ. Цена, предоставивъ наслѣдникамъ и судебнымъ властямъ овладѣть большею частью богатствъ пирата, отдѣлалась, какъ я узналъ, двумя годами заточенія въ монастырь, гдѣ она пребываетъ и теперь. Я отправлюсь когда-нибудь туда писать ея портретъ, черезъ нѣсколько лѣтъ все будетъ забыто. Да, вотъ какія глупости дѣлаешь въ восемнадцать лѣтъ.

-- А меня вы изволили оставить одного въ венеціанской ло-кандѣ,--сказалъ Мистигрисъ.-- Я отправился изъ Вепеціи въ Римъ разыскивать васъ, вынужденный рисовать портреты по пяти франковъ за штуку. Но все-таки это было счастливое время! Счастье, какъ говорится, не нуждается въ вызолоченныхъ хоромахъ.