Внезапно буря усилилась. Молодая женщина не смѣла болѣе надѣяться на милость, слыша небесныя угрозы, которыя въ то суевѣрное время могли быть истолкованы, смотря по воззрѣніямъ и привычкамъ всякаго. Неожиданно она перевела глаза на готическое окно въ углу комнаты, но мелкія стекла и множество свинцовыхъ перекладинъ мѣшали ей увидѣть небо и рѣшить, не приближается ли конецъ міра, который предсказывали нѣкоторые жадные до пожертвованій монахи. Она легко могла повѣрить этимъ предсказаніямъ: шумъ бушующаго моря, котораго волны разбивались о стѣны замка, соединялся съ воемъ бури; скалы, казалось, шатались. Несмотря на то, что страданія дѣлались все сильнѣе, графиня не смѣла разбудить мужа; она разсматривала его черты, какъ будто отчаяніе побудило ее искать въ нихъ утѣшеніе противъ столькихъ зловѣщихъ предзнаменованій. Если окружающая обстановка молодой женщины была грустна, то это лицо, несмотря на спокойный сонъ, казалось еще грустнѣе. Колеблемый вѣтромъ свѣтъ лампы изрѣдка падалъ на голову графа и эти свѣтовыя движенія на его лицѣ напоминали борьбу тяжелыхъ мыслей. Графиня съ трудомъ убѣдилась въ причинѣ такого явленія. Каждый разъ какъ порывъ вѣтра бросалъ свѣтъ на это широкое лицо, оттѣняя его характерныя черты, ей казалось, что глаза мужа устремлялись на нее съ неумолимой суровостью. Онъ казался ей грознымъ даже во снѣ. Многочисленныя морщины, слѣды волненій боевой жизни, свидѣтельствовали о грубыхъ страстяхъ графа и придавали его лицу отдаленное сходство съ шероховатою поверхностью камня, изъ котораго были построены зданія этой эпохи. Раньше времени посѣдѣвшіе волосы безпорядочно торчали, напоминая бѣлый мохъ на старомъ дубѣ. Орлиный носъ напоминалъ клювъ хищной птицы. Темныя пятна, морщины вокругъ пожелтѣвшихъ вѣкъ, выступающія кости на худощавомъ лицѣ, глубокія складки, презрительное выраженіе верхней губы -- все говорило о честолюбіи, храбрости безъ великодушія, деспотизмѣ, силѣ, которой слѣдовало опасаться, такъ какъ узкій черепъ доказывалъ полное отсутствіе ума. Лицо графа было страшно обезображено широкимъ поперечнымъ шрамомъ на правой щекѣ, казавшимся вторымъ ртомъ. Будучи тридцати трехъ лѣтъ, д'Эрувилль, желавшій прославиться, принялъ участіе въ несчастной войнѣ, которая началась послѣ Варѳоломеевской ночи, и былъ тяжело раненъ при осадѣ Ларошеля. Эта рана усилила его ненависть къ противникамъ религіи, а также, по весьма естественной причинѣ, и ко всѣмъ красивымъ мужчинамъ. До этого случая графъ былъ уже настолько дуренъ собой, что ни одна женщина не принимала его ухаживаній. Единственною юношескою страстью д'Эрувилля была извѣстная въ то время женщина, называвшаяся "прекрасной римлянкой". Недовѣріе, зародившееся вслѣдствіе новой неудачи, возбудило у графа такую подозрительность, что онъ не считалъ себя болѣе способнымъ внушить привязанности. Характеръ его сдѣлался невыносимымъ, и если онъ пользовался успѣхомъ у женщинъ, то обязанъ былъ этимъ только страху, который внушали его жестокости. Громадная, покрытая волосами рука графа была вытянута и, казалось, берегла графиню, какъ скупецъ бережетъ свое сокровище. Она представляла такое сплетеніе жилъ и выступающихъ мускуловъ, что напоминала вѣтку бука, обвитую пожелтѣвшими стеблями плюща. Взглянувъ на лицо графа, ребенокъ узналъ бы въ немъ одного изъ людоѣдовъ, о которыхъ разсказываются ужасныя исторіи. Достаточно было видѣть то пространство, которое онъ занималъ въ постели, чтобы угадать его гигантскіе размѣры. Густыя сѣдѣющія брови скрывали вѣки, усгніивая, такимъ образомъ, блескъ глазъ, сверкавшихъ дикостью, которая напоминала волка, выглядывающаго изъ лѣсной чащи. Безпорядочные широкіе усы, доказывавшіе презрѣніе графа къ своей внѣшности, мѣшали разглядѣть верхнюю губу. Къ счастію графини, въ эту минуту широкій ротъ ея супруга былъ нѣмъ, такъ какъ самые нѣжные звуки его суроваго голоса заставляли ее вздрагивать. Несмотря на то, что графу д'Эрувиллю не было пятидесяти лѣтъ, съ перваго взгляда ему можно было дать шестьдесятъ, настолько боевая жизнь, не сломивъ его сильнаго сложенія, повліяла на его наружность! Впрочемъ, онъ мало заботился о томъ, чтобы его считали молодымъ.
Графиня, которой шелъ девятнадцатый годъ, производила рядомъ съ этой колоссальной фигурой тяжелое впечатлѣніе своимъ контрастомъ. У нея была тонкая фигура и блѣдный цвѣтъ лица. Каштановые, перемѣшанные съ золотистыми прядями волосы, красиво оттѣняли ея изящное лицо, напоминавшее мадоннъ Карло Дольчи: смотря на эти блѣдныя, какъ слоновая кость, черты, вамъ кажется, что она готова испустить послѣдній вздохъ отъ страданія. Графиню можно было принять за ангела, ниспосланнаго смягчить суровость графад'Эрувилля.
-- Нѣтъ, онъ насъ не убьетъ,-- мысленно сказала она, посмотрѣвъ на своего мужа.-- Онъ честенъ, благороденъ, отваженъ и вѣренъ своему слову... Вѣренъ своему слову,-- повторила она про себя, вздрогнула и осталась какъ бы ошеломленной.
Чтобы понять весь ужасъ положенія графини, необходимо прибавить, что эта ночная сцена происходила въ 1591 году, въ то время, когда междоусобная война царила во Франціи, и законы не имѣли тамъ силы. Крайнія мѣры лиги, направленныя противъ восшествія на престолъ Генриха IV, превосходили всѣ бѣдствія религіозной войны. Самоуправство было настолько велико, что никто не удивлялся, когда знатный дворянипъ приказывалъ убить своего врага среди бѣлаго дня. Если какая-нибудь частная военная экспедиція предпринималась подъ защитой короля или лиги, она заслуживала съ обѣихъ сторонъ большое одобреніе. Такимъ образомъ, Боланьи, простой солдатъ, едва не сдѣлался принцемъ. Что же касается убійствъ, совершавшихся келейно, если можно такъ выразиться, то, по словамъ одного современника, о нихъ заботились столько же, сколько о соломѣ, лишь бы они не сопровождались особенными жестокостями. За нѣсколько времени до смерти короля одна придворная дама убила дворянина, дурно отзывавшагося о ней, а одинъ изъ любимцевъ Генриха III сказалъ ему: "Благодареніе Богу, государь, она ловко его заколола!"
Благодаря своимъ жестокостямъ, графъ д'Эрувилль держалъ въ повиновеніи Генриху IV всю часть Нормандіи, граничившую съ Бретанью. Будучи главой одного изъ самыхъ богатыхъ родовъ Франціи, онъ значительно увеличилъ доходы съ своихъ многочисленныхъ земель женитьбой на Жаннѣ де-Сенъ-Савенъ, молодой дѣвушкѣ, которая, по случайности, обычной въ тѣ времена, когда люди умирали, какъ мухи, наслѣдовала состояніе обѣихъ отраслей рода Сенъ-Гавеловъ. Ужасъ и безвыходное положеніе Жанны были единственными причинами этого союза. Черезъ два мѣсяца послѣ брака, на обѣдѣ, данномъ городкомъ Баіё въ честь графа и графини д'Эрувилдь, начался споръ, который въ ту темную эпоху казался очень забавнымъ: онъ касался предполагаемой законности дѣтей, родившихся черезъ десять мѣсяцевъ послѣ смерти мужа или черезъ семь мѣсяцевъ послѣ брака.-- "Сударыня,-- грубо сказалъ графъ женѣ,-- что касается рожденія ребенка черезъ десять мѣсяцевъ послѣ моей смерти, то я тутъ ничего не могу сдѣлать, но для начала не совѣтую вамъ родить черезъ семь мѣсяцевъ".-- Что же ты сдѣлаешь тогда, старый медвѣдь?-- спросилъ молодой маркизъ де-Вернейль, думая, что графъ шутитъ. "Безъ сомнѣнія, сверну шею и матери и ребенку!" Такой рѣшительный отвѣтъ положилъ конецъ спору, неосторожно начатому однимъ нижне-нормандскимъ дворяниномъ. Гости замолчали, смотря съ ужасомъ на хорошенькую графиню д'Эрувилль. Всѣ были увѣрены, что при случаѣ суровый супругъ исполнитъ угрозу.
Слова графа поразили молодую женщину, беременную въ то время, и въ ту же минуту предчувствіе, какъ молнія, мелькнувшее въ ея душѣ, подсказало ей, что она разрѣшится черезъ семь мѣсяцевъ. Внутренній жаръ охватилъ молодую женщину съ головы до ногъ; кровь съ такою силой прилила къ сердцу, что она почувствовала себя, какъ въ ледяной ваннѣ. Съ тѣхъ поръ не проходило дня, чтобы тайный страхъ не останавливалъ самыхъ невинныхъ порывовъ ея души. Воспоминаніе о взглядѣ и звукѣ голоса, которые сопровождали приговоръ графа, леденили теперь кровь графини и заставляли забыть о страданіяхъ. Она склонилась надъ неподинжнымъ лицомъ графа, стараясь во время сна найти на немъ признаки участія, которыхъ напрасно искала днемъ. При мысли о ребенкѣ, которому смерть угрожала, прежде чѣмъ онъ родился, у нея вырвался крикъ, походившій на вздохъ: бѣдное дитя! Неспособная размышлять въ эту минуту, графиня была охвачена безотчетнымъ страхомъ. Двѣ слезы медленно скатились изъ ея глазъ по щекамъ, образовали двѣ блестящія полоски и повисли на блѣдномъ лицѣ, напоминая капли росы, падающія съ лиліи. Какой ученый станетъ утверждать, что волненіе матери не отзывается на ребеикѣ въ тѣ часы, когда душа удерживаетъ верхъ надъ тѣломъ, передаетъ ему свои ощущенія, и волнуетъ кровь? Развѣ вѣтеръ, колеблющій дерево, не колеблетъ вмѣстѣ и плодъ? Слова "бѣдное дитя" могли быть приговоромъ, внушеннымъ видѣніемъ будущаго. Сильное волненіе придавало матери проницательность!
Зловѣщій отвѣтъ, вырвавшійся у графа, былъ звеномъ, связывавшимъ прошедшее его жены съ этими преждевременными родами. Гнусныя подозрѣнія, такъ публично выраженныя, настолько ужаснули графиню, что отозвались на ея здоровья. Послѣ рокового праздника она отгоняла разнообразныя картины прошлаго, которыя рисовало ея живое воображеніе, такъ же настойчиво, какъ другія женщины стараются вызвать ихъ. Она гнала отъ себя волнующія воспоминанія о тѣхъ счастливыхъ дняхъ, когда ея сердце могло свободно любить. Подобно пѣснямъ родины, заставляющимъ плакать изгнанниковъ, эти воспоминанія возбуждали въ ней настолько пріятныя ощущенія, что она упрекала себя въ нихъ, какъ въ преступленіи, и такимъ образомъ придавала еще болѣе ужаса обѣщанію графа. Въ этомъ заключалась причина страха графини!
Выраженіе лица спящаго въ нѣкоторомъ родѣ смягчается, благодаря полному спокойствію тѣла и ума; но хотя этотъ покой мало измѣнилъ черты лица графа, воображеніе рисовало несчастной такіе привлекательные образы, что она, наконецъ, почувствовала надежду. Буря и ливень утихли, и слышалось только грустное завываніе вѣтра. Страхъ и боли дали ей также минуту отдыха. Смотря на человѣка, съ которымъ была связана ея жизнь, графиня отдалась мечтаніямъ, настолько опьянявшимъ ее своею прелестью, что она не имѣла силы освободиться отъ ихъ чаръ. Въ одну минуту передъ ней прошли видѣнія потеряннаго безъ возврата счастія.
Сперва Жаннѣ смутно представился, какъ въ отдаленномъ блескѣ зари, скромный замокъ, въ которомъ протекло ея беззаботное дѣтство: зеленый лугъ, прохладный ручей, небольшая комната -- мѣста ея первыхъ забавъ. Она вспомнила, какъ собирала цвѣты, сажала ихъ и съ удивленіемъ замѣчала, что все увядало, несмотря на ея усердную поливку.
Вскорѣ, какъ въ туманѣ, явился передъ ней шумный городъ, большой потемнѣвшій отъ времени домъ, куда ее семилѣтнимъ ребенкомъ перевезла мать. Ей представились мучившіе ее старые, забавные учителя. Повторяя мысленно испанскіе и итальянскіе романсы, пѣтые подъ аккомпаниментъ скрипки, она вспомнила лицо отца. Она бѣжала всегда навстрѣчу предсѣдателю суда, видѣла, какъ онъ по возвращеніи со службы соскакивалъ съ лошади и входилъ въ замокъ; она брала его за руку и вмѣстѣ съ нимъ поднималась по лѣстницѣ, разгоняя своей болтовней служебныя заботы, не всегда покидавшія его вмѣстѣ съ черной или красной судейской одеждой, подбитой горностаемъ, на которой она, ради шалости, обрѣзала ножницами черные хвостики.