Въ то время, какъ Бовулуаръ предавался этимъ размышленіямъ, дѣлалъ предположенія, разбиралъ благопріятныя и неблагопріятныя обстоятельства, взвѣшивалъ факты и старался угадать будущее, Габріэлла гуляла по саду, выбирая цвѣты, чтобы наполнить ими вазу знаменитаго мастера, дѣлавшаго эмальированную посуду такъ же искусно, какъ Бенвенуто Челлини обрабатывалъ металлы. Габріэлла поставила вазу съ рельефными изображеніями животныхъ на столъ посреди зала и наполняла ее цвѣтами, чтобы развеселить бабушку, а также и для того, чтобы выразить подборомъ цвѣтовъ свои собственныя мысли.
Бовулуаръ вошелъ въ ту минуту, когда большая ваза изъ лиможскаго фаянса была уже наполнена, и Габріэлла поставила ее на столъ, покрытый богатой скатертью, прося бабушку посмотрѣть на ея работу. Дѣвушка бросилась на шею къ отцу послѣ продолжительныхъ выраженій любви, Габріэллѣ захотѣлось, чтобы старикъ также полюбовался букетомъ. Посмотрѣвъ на него, Бовулуаръ бросилъ на дѣвушку глубокій взглядъ, заставившій ее покраснѣть.
"Настало время",-- подумалъ онъ, понявъ языкъ цвѣтовъ, изъ которыхъ каждый былъ, безъ сомнѣнія, изученъ какъ по формѣ, такъ и по цвѣту -- настолько они всѣ были на мѣстѣ и производили полное впечатлѣніе въ букетѣ.
Габріэлла продолжала стоять, не думая болѣе о цвѣткѣ, начатомъ въ пяльцахъ. При взглядѣ на дочь, слезы появились на глазахъ Бовулуара и, скатываясь по щекѣ, падали на рубашку, которая, по модѣ того времени, виднѣлась изъ подъ открытой куртки. Онъ снялъ фетровую шляпу съ старымъ краснымъ перомъ и провелъ рукой по своей бритой головѣ. Подъ мрачными сводами зала съ кожаной мебелью изъ чернаго дерева, тяжелыми шелковыми портьерами и высокимъ каминомъ, онъ снова взглянулъ на дочь и, почувствовавъ, что она еще принадлежитъ ему, отепъ слезы рукой. Отецъ, любящій своихъ дѣтей, желаетъ видѣть ихъ всегда маленькими, а тотъ, который можетъ безъ глубокой скорби видѣть, какъ его дочь переходитъ подъ власть другого мужчины, не возвышается этимъ, а только падаетъ, въ нравственномъ отношеніи.
-- Что съ вами, сынъ мой?-- сказала старуха-мать, съ удивленіемъ снимая очки и стараясь угадать причину молчанія своего сына, обыкновенно столь веселаго и добродушнаго.
Старый докторъ указалъ на дочь, но старуха только закачала головой въ знакъ согласія, какъ бы говоря: она очень мила!
Кто не испыталъ бы такого же волненія, увидя при яркомъ свѣтѣ нормандскаго полудня эту молодую дѣвушку въ костюмѣ того времени. На Габріэллѣ былъ одѣтъ корсажъ, кончавшійся остро спереди и вырѣзанный четыреугольникомъ на спинѣ. Въ такой одеждѣ итальянскіе художники писали святыхъ и Мадоннъ. Этотъ изящный голубой корсетъ плотно охватывалъ талію, тонко обрисовывая формы. Онъ облегалъ плечи, спину, станъ съ чистотою рисунка искуснаго художника и заканчивался вокругъ шеи продолговатымъ вырѣзомъ, украшеннымъ легкою шелковой вышивкой; этотъ вырѣзъ давалъ возможность любоваться красотой молодой дѣвушки, не возбуждая желаній. Длинное до полу платье, цвѣта одежды кармелитокъ, падало мягкими плоскими сладками. Габріэлла была настолько стройна, что казалась высокой; отъ глубокой задумчивости она безсильно опустила свои маленькія руки. Она представляла въ этой позѣ живой образчикъ наивныхъ статуэтокъ, распространенныхъ въ то время и возбуждавшихъ восхищеніе пріятностью прямыхъ, но безъ всякой жесткости линій и увѣренностью не лишеннаго правдивости рисунка. Силуэтъ ласточки, пролетавшей вечеромъ мимо окна, не отличался большимъ изяществомъ. Лицо Габріэллы было тонко; ея шею и лобъ покрывали синеватыя полоски, напоминавшія агатъ и указывавшія на нѣжность кожи настолько прозрачной, что, казалось, видна была кровь, струившаяся по жилкамъ. Эта удивительная блѣдность покрывалась на щекахъ легкимъ румянцемъ. На ней былъ маленькій изъ голубого бархата чепчикъ, изъ подъ котораго ровные бѣлокурые волосы падали до плечъ и завивались кольцами, напоминая золотистые ручейки. Полный колоритъ шелковистыхъ волосъ оттѣнялъ поразительную бѣлизну шеи и тонкій контуръ лица. Сѣрые продолговатые и какъ бы вдавленные подъ тяжелыми вѣками глаза гармонировали съ изящнымъ станомъ и головкой; они тихо сіяли, скрывая страсть подъ своимъ невиннымъ выраженіемъ. Линія носа напоминала бы рѣзкость стальной пластинки, если бы розовыя подвижныя ноздри не противорѣчьи мечтательному, цѣломудренному выраженію чела, которое, несмотря на частую веселость, всегда хранило оттѣнокъ чистоты и невинности. Невольно привлекали взглядъ маленькія уши, въ которыхъ между прядей волосъ мелькали рубиновыя продолговатыя сережки, рѣзко выдѣляясь на молочной бѣлизнѣ шеи. Это не была нормандская красота, отличающаяся полнотой; это не была красота южная, полная страсти, не французская, неуловимая какъ рѣчь, не сѣверная, грустная и холодная, то была небесная глубокая прелесть католички, одновременно кроткой и суровой, строгой и нѣжной.
"Гдѣ можно найти болѣе очаровательную герцогиню?" подумалъ Бовулуаръ, любовавшійся Габріэллой, которая, склонясь и слегка вытянувъ шею, слѣдила за улетающей птичкой. Ее можно было сравнить только съ газелью, которая, прежде чѣмъ напиться, останавливается и прислушивается къ журчанію воды.
-- Поди, сядь сюда,-- сказалъ Бовулуаръ, хлопая себя по колѣнкѣ и показывая знакомъ, что хочетъ ей что-то сказать.
Габріэлла поняла и подошла. Она сѣла къ отцу на колѣни съ легкостью газели и обвила рукой шею Бовулуара, сразу смявъ его воротникъ.