Лилія менѣе чистой.
Выражая, такимъ образомъ, свои наивныя мечты, онъ смотрѣлъ на море и думалъ: "Вотъ моя невѣста, моя единственная любовь!" и напѣвалъ другую фразу пѣсенки:
Ея волосы бѣлокуры...
Онъ повторилъ эти слова, какъ бы выражая свои желанія. Подобно всѣмъ застѣнчивымъ молодымъ людямъ, Этьенъ бывалъ смѣлѣе, когда оставался одинъ. Это пѣніе, полное мечтаній, нѣсколько разъ прерывалось, начиналось снова и, наконецъ, умолкло, замеревъ, какъ звукъ колокольчика. Въ эту минуту женскій голосъ, который Этьенъ готовъ былъ приписать морской сиренѣ, повторилъ пропѣтый имъ романсъ съ неувѣренностью, свойственной всякому, кто начинаетъ пѣть первый разъ. Этьенъ узналъ въ этомъ голосѣ лепетъ души, которой впервые открылась поэзія музыки. Благодаря долгой работѣ надъ своимъ голосомъ, онъ понималъ языкъ звуковъ, дающій болѣе свободы для выраженія чувствъ, чѣмъ слова, и угадалъ, сколько застѣнчивости и неопытности слышалось въ этой первой попыткѣ. Съ какимъ вниманіемъ и наивнымъ восхищеніемъ ее слушали! Тишина, царившая вокругъ, дала ему возможность услышать шуршаніе женскаго платья. Онъ вздрогнулъ отъ того же радостнаго чувства, которое вызывало въ немъ прежде приближеніе матери, и это чувство вызвало въ немъ то волненіе и тотъ страхъ, которые такъ вредили его здоровью и подвергали смертельной опасности.
-- Пойдемъ, Габріэлла, дитя мое,-- сказалъ Бовулуаръ,-- я, вѣдь запретилъ тебѣ оставаться на берегу послѣ заката солнца. Иди домой, дочь моя!
"Габріэлла,-- подумалъ Этьенъ,-- красивое имя!"
Бовулуаръ скоро вернулся и пробудилъ его отъ задумчивости и мечтаній. Была уже ночь; луна свѣтила.
-- Герцогъ,-- сказалъ врачъ,-- вы еще не выходили сегодня, это неблагоразумно!
-- А развѣ мнѣ можно ходить по берегу послѣ заката солнца?-- спросилъ Этьенъ.
Этотъ умышленный намекъ, скрывавшій первое желаніе, заставилъ улыбнуться старика.