-- Я бы прежде посовѣтывался съ вами, сказалъ Луціанъ: вы прежде меня занимались поэзіею.
-- О, нѣтъ. Сочинить пару удачныхъ водевилей не значитъ еще заниматься поэзіей. Я писалъ куплетцы, кой-какія пѣсни на случай, по просьбѣ дамъ, романсы, которые поддерживались музыкой, да мое большое посланіе къ сестрѣ Бонапарта (неблагодарный!). Все это не даетъ права на извѣстность въ потомствѣ.
Въ это время госпожа Баржтонъ появилась во всемъ блескѣ глубоко обдуманнаго туалета. На головѣ у ней былъ тюрбанъ à la juive, съ богатымъ аграфомъ, на шеѣ газовый шарфъ, сквозь который сіяли камни пышнаго ожерелья. Ея платье изъ satin-armure было съ короткими рукавами, и, всл ѣ дствіе сего, полныя бѣлыя руки красовались многоразличными браслетами. Этотъ театральный нарядъ чрезвычайно понравился Луціану. Она обмѣнялась только взглядомъ съ своимъ любезнымъ поэтомъ, а баронское угодничество отстранила отъ себя церемонною вѣжливостью. Баронъ закусилъ губы. Тутъ начали съѣзжаться гости.
Прежде всѣхъ пріѣхалъ Ангулемскій епископъ со споимъ викаріемъ: оба эти достойные пастыря были люди важные и слыли очень умными. Безъ нихъ не могъ, по мнѣнію госпожа Баржтонъ, состояться литературный вечеръ, вѣроятно, первый съ построенія Ангулема, и слѣдственно она пригласила ихъ прежде всѣхъ прочихъ.
За ними явились госпожа де Шандуръ и супругъ ея, лица необыкновенныя, которыя всякой незнающій французскихъ провинцій, принялъ бы за баснословныя. Амалія, -- госпожа де Шандуръ, -- была женщина, одаренная великою самонадѣянностію: она осмѣливалась соперничествовать съ госпожею Баржтонъ! Мужъ ея, старый франтъ лѣтъ сорока пяти, но еще тонкій какъ юноша, одаренъ былъ съ своей стороны лицемъ, которое походило на рѣшето. Шейный платокъ его былъ всегда завязанъ такъ, что, изъ двухъ грозныхъ концовъ платка, одинъ торчалъ по направленію къ уху, другой спускался къ красной ленточкѣ, пришитой къ петлицѣ. Полы его фрака были жестоко подняты на вѣтеръ; жилетъ, чрезвычайно открытый, выказывалъ рубашку, накрахмаленную основательно, сплоенную въ тысячи складокъ и застегнутую тремя золотыми пуговками вычурной работы. Вообще во всемъ его костюмѣ замѣтна была такая напыщенность, что онъ болѣе походилъ на карикатуру нежели на человѣка, и люди, не привыкшіе къ нему, не могли смотрѣть на него безъ улыбки. Станиславъ (такъ звали господина де-Шандура въ высшемъ Ангулемскомъ свѣтѣ) часто осматривалъ себя съ душевнымъ удовольствіемъ, повѣрялъ счетъ пуговкамъ своей рубашки, и окидывалъ ногу плавнымъ взглядомъ, который, спустясь по икрѣ, съ наслажденіемъ останавливался для отдыха на носкѣ башмака. Окончивъ этотъ смотръ, онъ искалъ глазами зеркала, чтобы поглядѣть, не испортилась ли его прическа, клалъ руку въ карманъ жилета., становился въ три-четверти, покачивался на одной ногѣ, и тогда уже бросался на дамъ съ самодовольными и вопросительными взглядами. Все это весьма одобрялось въ этомъ обществѣ, гдѣ онъ считался прекраснымъ мужчиной. Разговоръ его состоялъ большею частію изъ скоромныхъ шутокъ, по модѣ осьмнадцатаго вѣка, и этотъ отвратительный родъ бесѣды снискивалъ ему извѣстную степень милости у благородныхъ, дамъ, которыхъ онъ смѣшилъ. Его начиналъ безпокоить Г. дю-Шатле. Женщины, досадуя на невнимательность къ нимъ франта акцизнаго сбора, который прикидывался давно пресыщеннымъ султаномъ, начали поглядывать на него еще ласковѣе съ тѣхъ поръ, какъ госпожа Баржтонъ влюбилась въ Ангулемскаго Байрона. Амалія была женщина не высокаго росту, жеманная, толстая, бѣлая, черноволосая; она всегда говорила много и громко, отъ всего приходила въ восторгъ или въ отчаяніе, и великолѣпно вертѣла головою, убранной лѣтомъ перьями, а зимой цвѣтами. Она говорила безъ умолку, но, къ несчастію, не могла окончить ни одного періода, не выказавъ затаенной одышки.
Г. де-Сенто, этого звали Астольфомъ, а подчасъ и Столинькой, президентъ земледѣльческаго общества, большой и толстый, бѣлый и румяный, президентъ, котораго буксировала за собою почтенная Г-жа де-Сенто, ввалился въ гостиную, вслѣдъ за женою, женщиной длинной и худой, по имени Элизой, и иначе Лили. Это уменьшительное, дѣтское имя, нисколько не сообразовалось съ наружностію и душевными качествами высокойменитой госпожи Сенто: она была барыня важная, торжественная, ужасная ханжа и чрезвычайно сварливая за картами. Г. де Сенто считался великимъ ученымъ на весь Ангулемъ. Между тѣмъ онъ былъ невѣжда какъ окунь и имѣлъ такое же понятіе о наукахъ какъ баранъ о двойныхъ звѣздахъ, хоть и написалъ статьи "Сахаръ" и "Водка" въ какомъ-то энциклопедическомъ лексиконъ: онъ выкралъ эти статьи цѣликомъ изъ разныхъ журналовъ и старыхъ лексиконовъ, и таковымъ ухищреніемъ сталъ вельми славенъ и знаменитъ. Весь Ангулемскій департаментъ твердо быль увѣренъ, что ученый Столинька пишетъ полный курсъ сельскаго хозяйства. Правда, что онъ цѣлое утро просиживалъ въ своемъ кабинетѣ, но въ двѣнадцать лѣтъ написалъ только двѣ страницы съ половиною. Услышавъ, что кто-то идетъ къ нему, онъ тотчасъ принимался перерывать свои бумаги, отыскивая будто-бы затерявшуюся замѣтку, или чинилъ перо, а между-тѣмъ онъ занимался только пустяками; читалъ газету отъ заглавія до подписи издателя включительно, вырѣзывалъ разныя вещицы ножичкомъ изъ коробки, маралъ карандашемъ бумагу, или перелистывалъ Цицерона, ища на выдержку фразы, которую бы при случаѣ можно было какъ-нибудь примѣнить къ вчерашнимъ происшествіямъ; а вечеромъ направлялъ разговоръ такъ, чтобы сказать: Въ Цицеронѣ есть одно мѣсто, которое превосходно примѣняется къ этому обстоятельству. И тутъ онъ произносилъ заученныя слова, съ чувствомъ, съ толкомъ, съ разстановкой, а слушатели говорили между собою: "Астольфъ, право, удивительный человѣкъ!"
Вслѣдъ за этою непаристою четою пріѣхалъ Г. де Бартасъ (Адріанъ), воловій басъ съ претензіями слона на музыкальныя совершенства. Любовь къ музыкѣ обратилась у него въ помѣшательство; онъ оживлялся только тогда, когда толковалъ о музыкѣ; на вечерахъ онъ былъ несчастнѣйшій человѣкъ, пока его не попросили спѣть что-нибудь. Зато, проревѣвъ свою арію, онъ начиналъ жить полной жизнью, -- выпрямлялся, усмѣхался, скромничалъ и, кланяясь выслушивалъ неизбѣжныя похвалы, переходя отъ группы къ группѣ, чтобы каждому доставить возможность заплатить ему долгъ учтивости. Потомъ, когда похвалы истощались, онъ опять бросался въ музыку, толкуя о трудностяхъ піесы или превознося композитора.
Г. Александръ де Бребіанъ, герой кисточки и туши, который зачумлялъ квартиры всѣхъ своихъ пріятелей картинками собственной работы и испортилъ альбомы цѣлаго департамента, вошелъ вмѣстѣ съ ними. Каждый изъ нихъ велъ жену другаго. Злые языки увѣряли, будто эта перестановка была полна и постоянна. Жены ихъ, Лолотта, (Шарлотта де-Бребіанъ) и Фифина (Жозефина де-Бартасъ) думали только о туалетѣ: обѣимъ смерть хотѣлось казаться Парижанками, и обѣ были очень плохія хозяйки. Онѣ всегда являлись затянутыми какъ куколки въ платья экономической выкройки; но зато мужья, въ качествѣ артистовъ, позволяли себѣ быть неряхами: они походили на тѣ жалкія фигуры, которыя на театрѣ представляютъ гостей, приглашенныхъ на свадьбу.
Было тутъ и множество другихъ лицъ, не менѣе замѣчательныхъ, но пальма оригинальности безспорно принадлежала графу де-Сеноишу, извѣстному у Ангулемскихъ аристократовъ подъ именемъ Жака. Этотъ Жакъ, сухой и надменный голышъ, страстный, загорѣлый отъ солнца охотникъ, любезный какъ кабанъ, ревнивый какъ Черкесъ, жилъ въ трогательномъ и назидательномъ согласіи съ Г. дю-Готоа, -- Франсисомъ тожъ, домашнимъ своимъ другомъ.
Графиня де-Сеноишъ (Зизина или Зефирина) была женщина высокая, стройная, съ прекрасными чертами лица, но лице ея было мѣстами красно какъ піонъ, и ясно показывало, что она женщина съ такъ-называемыми волканическими страстями. Тонкая талія, нѣжное сложеніе тѣла, позволяли ей выказывать въ своихъ манерахъ какое-то томленіе, безсиліе, ясный признакъ удовлетворенныхъ прихотей женщины любимой.