-- Одѣвается, отвѣчалъ мужъ.
Луціанъ, въ своемъ смущеніи, поднялъ глаза въ расписанный амурами потолокъ, чтобы посчитать балки, выкрашенныя дикою краскою; но и это не помогло: онъ не нашелъ ничего для возстановленія обрушившагося разговора. Но, считая балки, не безъ страху примѣтилъ, что съ старинной хрустальной люстры снята серпянка, и что въ люстру поставлены свѣчи. Съ мебелей также сняты были чахлы и полинялый штофъ гордо выказывалъ свои вычурные разводы. Эти необычайныя приготовленія показали ему, что здѣсь затѣваютъ большой праздникъ, что гостей будетъ много, и тутъ только пришло ему въ голову, что онъ не довольно прилично одѣтъ: онъ былъ въ сапогахъ! Сверхъ-того онъ сталъ бояться, что не понравится мужу, если не будетъ съ нимъ любезничать, и рѣшился поискать, нѣтъ ли какого конька, на которомъ бы можно было къ нему подъѣхать.
-- Вы, сударь, рѣдко изволите выѣзжать изъ города? сказалъ онъ, подходя къ Г. Баржтону.
-- Рѣдко.
Молчаніе снова воцарилось, и Г. Баржтонъ, какъ недовѣрчивая кошка, сталъ караулить всѣ движенія Луціана, который нарушалъ его спокойствіе. Каждый изъ нихъ боялся другаго.
Ужъ не проникъ ли онъ моихъ намѣреній? подумалъ Луціанъ: онъ что-то очень не благоволитъ ко мнѣ.
Но въ это время, къ счастію для Луціана, встревоженнаго безпокойными взглядами, которыми Г. Баржтонъ слѣдилъ за нимъ, когда онъ ходилъ взадъ и впередъ по комнатѣ, въ это время, старый слуга, въ заштопанной ливреѣ, доложилъ, что пріѣхалъ Г. дю-Шатле. Баронъ вошелъ весьма развязно, поклонился Г. Баржтону, и кивнулъ головою Луціану, что тогда было въ большой модѣ: Шардону показалось это привѣтствіе казначейски грубымъ. На баронѣ были бѣлые панталоны, ослѣпительно бѣлые; лакированные башмаки; тонкіе нитяные чулки; по бѣлому его жилету лежала черная лента отъ лорнета, и черный фракъ его отличался Парижскимъ покроемъ. Манеры его, хотя смѣшные по своей выученности, напоминали однако жъ, что онъ былъ нѣкогда любезнымъ секретаремъ Наполеоновской принцессы и жилъ при дворѣ. Онъ вынулъ лорнетъ, и внимательно посмотрѣлъ на нанковые панталоны, сапоги и Ангулемскій фракъ Луціана; словомъ, освидѣтельствовалъ своего соперника съ головы до ногъ, и спокойно спряталъ лорнетъ, какъ-будто говоря Хорошо! Разбитый въ-пухъ щегольствомъ барона, Луціанъ утѣшился мыслію, что и на его улицѣ будетъ праздникъ, когда собраніе увидитъ лице его, одушевленное поэзіею. Но между-тѣмъ ему было какъ то неловко, и модная выправка барона еще увеличила смущеніе, въ которое повергло его мнимое нерасположеніе Г. Баржтона. Баронъ выставлялъ на показъ все свое великолѣпіе, чтобы удобнѣе втоптать въ грязь своего бѣднаго противника.
Г. Баржтонъ ласкалъ себя лестною надеждою, что ему уже не приведется говорить, какъ молчаніе этохъ двухъ господъ чрезвычайно его встревожило. Но у него былъ резервный вопросъ, которымъ онъ всегда стрѣлялъ по непріятелю въ отчаянномъ случаѣ, когда уже истощилъ весь свой конверсаціонсъ-лексиконъ. Въ этихъ затруднительныхъ обстоятельствахъ, онъ почелъ нужнымъ двинуть и резервъ.
-- Ну что, баронъ, новаго? спросилъ онъ дю-Шатле, принявъ видъ крайне любопытный.
-- Да новое вотъ, Г. Шардонъ, отвѣчалъ злой дипломатъ. Спросите его.-- Не принесли ли вы намъ, сударь, какихъ-нибудь хорошенькихъ стишковъ? спросилъ вертлявый баронъ, поправляя въ своей прическѣ главную буклю, которая немножко сдвинулась съ мѣста подъ шляпою.