Франсисъ былъ человѣкъ довольно порядочный; онъ оставилъ мѣсто консула въ Валенсіи, отказался отъ всѣхъ надеждъ дипломатическаго каррьера, и пріѣхалъ въ Ангулемъ, чтобы бѣдняжка Зефирина или Зизина не скучала дома, когда мужъ уѣзжаетъ на охоту. Отставной консулъ съ рѣдкою преданностію занимался хозяйствомъ въ домѣ графа, смотрѣлъ за дѣтьми, училъ ихъ иностраннымъ языкамъ, и управлялъ имѣніемъ графа и графини. Ангулемъ благородный, Ангулемъ правительственный, Ангулемъ мѣщанскій, однимъ словомъ весь Ангулемъ долго смѣялся и трунилъ надъ этимъ тройственнымъ бракомъ; но наконецъ всѣ дотого къ нему привыкли, эта связь казалась такой рѣдкой, такой милой, что Г. дю-Готоа прослылъ бы самымъ безнравственнымъ человѣкомъ, если бъ вздумалъ жениться. Когда Жакъ охотился въ окрестностяхъ, его спрашивали о семействѣ, и онъ разсказывалъ сначала о господинѣ дю-Готоа, а потомъ уже о Зефиринѣ: странное ослѣпленіе въ человѣкѣ ревнивомъ. Г. дю-Готоа былъ изнѣженный франтъ, который безпрерывно занимался своей обожаемой особой: онъ разсказывалъ всякому, каково спалъ, каково кушалъ. Зефирина избаловала его дотого, что онъ жеманился какъ хорошенькая дурочка. Она его берегла, кутала, холила, поила мятнымъ чаемъ, и кормила лепешками; смотрѣла за тѣмъ, чтобы онъ лишняго не скушалъ и не простудился; вышивала ему жилеты и носовые платки, шила галстухи и манишки, одѣвала какъ куколку. Притомъ, другъ безъ друга они ничего не дѣлали. Франсисъ безпрестанно взглядывалъ на Зизину, Зизнна глядѣла въ глаза Франсису; они хвалили, порицали, улыбались всегда вмѣстѣ и даже, не посовѣтовавшись, не говорили -- Здравствуйте!
Богатѣйшій изъ всѣхъ окрестныхъ помѣщиковъ, человѣкъ, которому всѣ завидовали, маркизъ де Пимантель имѣлъ вмѣстѣ съ женою до сороку тысячъ доходу, и проводилъ всякую зиму въ Парижѣ: онъ пріѣхалъ изъ деревни съ семействомъ и привезъ своихъ сосѣдей, барона и баронесу Растиньякъ, съ теткою и двумя дочерьми, миленькими дѣвушками, бѣдными, воспитанными, одѣтыми съ изящною простотой, которая такъ идетъ къ хорошенькому личику. Эти два семейства далеко оставляли за собою все общество, и оно встрѣтило ихъ холоднымъ молчаніемъ; всѣ смотрѣли на нихъ съ почтеніемъ, исполненнымъ зависти, особенно когда увидѣли съ какимъ отличіемъ принимаетъ ихъ госпожа Баржтонъ. Оба семейства принадлежали къ небольшому числу людей, которые въ провинціяхъ не впутываются ни въ какія сплетни, не мѣшаются ни съ какимъ обществомъ, живутъ отдѣльно и всегда сохраняютъ вѣжливую важность. Гг. де-Пимантель и де-Растиньякъ туземная знать называла не иначе какъ: маркизъ и баронъ, жены и дочери ихъ не связывались съ Ангулемскими дворянами: эти господа были такъ близки ко двору, что не могли дружиться съ уѣздною мелочью.
Послѣ всѣхъ пріѣхали префектъ и комендантъ, съ однимъ помѣщикомъ, который утромъ былъ у Давида Сешара, чтобы отдать печатать свое разсужденіе о шелководствѣ и говорилъ въ типографіи съ факторомъ Луціаномъ. Это, навѣрное, былъ какой-нибудь деревенскій меръ и человѣкъ съ достаткомъ, но не привычный къ хорошему обществу; ему было какъ-то неловко во фракѣ; онъ не зналъ куда дѣвать руки, вертѣлся около того, съ кѣмъ разговаривалъ, вставалъ, когда его о чемъ-нибудь спрашивали и, казалось, готовъ былъ оказать вамъ какую-нибудь лакейскую услугу; дотого онъ былъ вѣжливъ, угодливъ, внимателенъ. Онъ преважно на всѣхъ посматривалъ, спѣшилъ разсмѣяться при каждой шуткѣ, слушалъ съ рабской внимательностію, то принималъ видъ розоваго карамеля, то начиналъ воображать, что надъ нимъ насмѣхаются. Чреватый своимъ сочиненіемъ, онъ нѣсколько разъ заводилъ рѣчь о шелковыхъ червяхъ, но несчастный Г. де-Северакъ попалъ сначала на Г. де-Бартаса, который отвѣчалъ ему разсужденіями о музыкѣ, а потомъ на Г. де-Сенто, который выстрѣлилъ въ него цитатою изъ Цицерона, хотя Цицеронъ ни слова не говоритъ о шелковичныхъ червяхъ. Наконецъ, въ половинѣ вечера, онъ кое-какъ сошелся съ одною вдовою и ея дочерью, госпожами дю-Броссаръ, фигурами весьма занимательными, даже въ этомъ обществѣ. Ихъ можно описать въ двухъ словахъ: онѣ были столько же бѣдны, сколько горды своимъ дворянскимъ именемъ. Въ нарядахъ ихъ замѣтна была та изысканность, которая обличаетъ тайную нищету. Госпожа дю Броссаръ, при всякомъ удобномъ и неудобномъ случаѣ, и притомъ весьма неловко расхваливала свою дочку, зрѣлую дѣву лѣтъ двадцати семи, которая довольно порядочно играла на фортепіано; мать всѣми силами старалась выставить передъ холостыми мущинами необыкновенныя достоинства дочки, и знаками заставляла ее во всемъ съ ними соглашаться; увлеченная страстнымъ желаніемъ выдать свою Камиллу за-мужъ, она въ одинъ и тотъ же вечеръ утверждала, что дочь ея страхъ любитъ кочевую жизнь военныхъ, а потомъ что она чрезвычайно привязана къ тихому быту сельскаго хозяйства. Обѣ имѣли смиренный, кисло-сладкій видъ женщинъ, привыкшихъ видѣть, что объ нихъ сожалѣютъ и опытами дознавшихъ всю тщету соболѣзновательныхъ фразъ, которыми въ обществахъ утѣшаютъ несчастныхъ. Г. де-Северакъ, молодой человѣкъ лѣтъ сорока девяти, былъ вдовъ и бездѣтенъ: само собою разумѣется, что мать и дочь съ самымъ любезнымъ вниманіемъ слушали его разсказы о шелковичныхъ червяхъ и тутовыхъ деревьяхъ.
-- Моя Камилла такъ любитъ шелкъ, сказала госпожа дю-Броссаръ, что вы позволите намъ пріѣхать въ Северакъ, посмотрѣть на вашихъ милыхъ червячковъ. О, она пойметъ все что вы ей разскажете!
Этою хитрой материнской фразой заключился продолжительный разговоръ Г. де-Северака съ Г-жесо дю-Броссаръ и ея дочерью.
Нѣкоторые привычные посѣтители госпожи Баржтонъ явились безъ шуму и за ними вошли трое или четверо матушкиныхъ дѣтокъ, скромненькихъ, тихенькихъ, чистенько одѣтыхъ и душевно счастливыхъ тѣмъ, что ихъ пригласили въ это собраніе.
Женщины важно усѣлись полу-кружьемъ; мужчины стали за ними. Это собраніе въ разнокалиберныхъ костюмахъ, съ запрещенными лицами, произвело сильное впечатлѣніе на Луціана. Онъ не былъ робокъ, по не безъ труда выдежалъ первый опытъ: сердце его забилось сильно, когда онъ увидѣлъ, что всѣ взгляды обращены на него. Между-тѣмъ хозяйка всѣми силами старалась ободрить и поддержать его, разкланиваясь и улыбаясь на всѣ стороны, и разсыпаясь въ вѣжливостяхъ передъ своими знаменитыми гостями. Смущеніе его еще усугубилось отъ обстоятельства, которое дѣйствительно должно было поразить молодаго человѣка, не привычнаго къ тактикѣ французскихъ обществъ. Прислушиваясь и присматриваясь ко всему, Луціанъ замѣтилъ, что госпожа Баржтонъ, мужъ ея, епископъ, и нѣкоторые угодники хозяйки величаютъ его господиномъ де-Рюбампре, а вся остальная часть этой странной публики называетъ просто господиномъ Шардономъ. Приведенный въ робость инквизиторскими взглядами, которые устремлялись на него со всѣхъ сторонъ, Луціанъ издали чуялъ свою мѣщанскую фамилію по одному движенію губъ, и предугадывалъ сужденія о себѣ, произносимыя съ уѣздною искренностію, которая часто такъ близка къ неучтивости. Словомъ, онъ походилъ на человѣка, котораго со всѣхъ сторонъ колютъ булавками. Ему хотѣлось какъ можно скорѣе начать чтеніе; но Жакъ разсказывалъ графинѣ де-Нимайтель о послѣдней своей охотѣ; Адріанъ толковалъ съ Лорою Растиньякъ о Россини; Астольфъ съ жаромъ и чувствомъ описывалъ новую соху по описанію, которое выучилъ наизусть изъ какого-то журнала. Бѣдный поэтъ не зналъ, что кромѣ госпожи де-Баржтонъ, ни одна изъ этихъ галокъ не въ состояніи постигать поэзіи. Всѣ эти люди съѣхались, не зная сами хорошенько, въ чемъ состоитъ удовольствіе, которое обѣщали имъ доставить: они съѣхались потому что есть слова, которыя подобно трубамъ и литаврамъ фокусника всегда привлекаютъ публику въ чей-нибудь балаганъ. Слова красота, слава, поэзія, заключаютъ въ себѣ волшебную силу магнита, которая притягиваетъ насъ невольно и безпрестанно обманываетъ людей самыхъ тонкихъ.
Когда всѣ собрались, когда кончилась первая болтовня вновь встрѣтившихся знакомцевъ, когда общество утихло, благодаря дѣятельности Г. де-Баржтона, котораго жена отрядила какъ квартальнаго для содержанія порядка на своемъ литературномъ вечерѣ, Луціанъ съ сильнымъ душевнымъ волненіемъ сѣлъ за круглый столикъ, подлѣ госпожи де-Баржтонъ. Онъ сказалъ дрожащимъ голосомъ, что, не желая обмануть ни чьихъ ожиданій, онъ прочтетъ имъ нѣсколько произведеній одного извѣстнаго поэта, котораго творенія недавно изданы. Хотя стихотворенія Андрея Chénier вышли еще въ 1819 году, въ Ангулемѣ никто объ нихъ и не слыхивалъ: всѣ подумали, что это хитрость, придуманная госпожею де-Баржтонъ длятого чтобы пощадить скромность ея молодаго Байрона и дать волю сужденіямъ слушателей. Луціанъ прочелъ сначала піесу "Больной Юноша", и она принята была съ одобрительнымъ шопотомъ; потомъ прочелъ стихотвореніе "Слѣпой", которое этимъ тѣснымъ головамъ показалось слишкомъ длиннымъ. Во время чтенія Луціанъ испыталъ адское страданіе, извѣстное однимъ только художникамъ. Для успѣшнаго чтенія стиховъ надобно, чтобы всѣ слушал и съ глубокимъ вниманіемъ; надобно, чтобы между читающимъ и слушателями образовался тѣсный союзъ сочувствія, безъ чего передача электрическихъ потрясеній поэзіи не можетъ имѣть мѣста. Если это согласіе души не существуетъ, читающій поэтъ находится въ положеніи чистаго надзвѣзднаго духа, который бы началъ пѣть небесный гимнъ посреди рѣва ада. Музыкантъ и поэтъ тотчасъ чувствуютъ, если имъ удивляются, или ихъ не понимаютъ, какъ цвѣтокъ, которцій вянетъ или оживляется въ атмосферѣ зловредной или благотворной. Въ ушахъ Луціана раздавались толки мужчинъ, пріѣхавшихъ только для женъ своихъ и чтобы поговорить при случаѣ о дѣлахъ; онъ видѣлъ, какъ многіе рты судорожно разкрывались. какъ изъ угожденія хозяйкѣ выставлялись безчувственные зубы, будто ни смѣхъ ему. Если, подобно голубицѣ, вылетѣвшей изъ ковчега, онъ искалъ лица, на которомъ бы взоръ его могъ присѣсть и отдохнуть въ этомъ потопѣ глупости, брызжущей изъ всѣхъ глазъ, ему попадались только чурбаны, плавающіе по волнамъ безъ цѣли и готовые умчаться съ первымъ вѣтромъ отъ лучей поэзіи. За исключеніемъ епископа, Лоры Растиньякъ и двухъ или трехъ молодыхъ людей, всѣ скучали. Люди, понимающіе поэзію, стараются развивать въ тишинѣ души чувствованія, которыхъ сѣмяна заброшены въ нее стихами поэта: эти дубовые слушатели, напротивъ, не только не проникались идеями поэта, но даже не слушали его звуковъ. Уныніе овладѣло Луціаномъ; холодный потъ промочилъ его рубашку, и только огненный взглядъ Луизы, къ которой онъ обратился, придалъ ему мужество окончить чтеніе; но сердце поэта обливалось кровью.
-- Весело вамъ, Фифина? сказала своей сосѣдкѣ сухая Лила, которая ожидала, можетъ-быть, фокусъ-покусовъ.
-- Не спрашивайте меня, моя милая! У меня глаза слипаются, какъ скоро я слышу чтеніе.